Плавни

Но отца в живых Тимка не застал: старик Шеремет был убит на другой же день после Тимкиного отъезда из плавней. Генерала Алгина тоже уже не было — он уехал в Крым, в ставку барона Врангеля, и всем отрядом командовал полковник Дрофа.

…У самого уха Тимки послышался простуженный голос Галушко:

— Взводный, до господина подхорунжего!..

— Чего там?

— А кто его знает…

Тимка повернул коня.

— Веди ты. Я останусь со взводом. Дозоры отзови, скоро хутор…

Разъезд минул последнюю заставу, и теперь можно было не опасаться засад, неожиданного нападения. От погони же берегла отряд шедшая позади вторая половина Тимкиного взвода под командой подхорунжего Шпака…

Тимка немного отъехал шагом, потом пригнулся к лошадиной шее и по–разбойничьи свистнул. Котенок метнулся вперед. Горячая кровь степных наездников буйно стучала в висках Тимки. Конь мчался навстречу ночному осеннему ветру, зло прижав маленькие уши.

Тимка вихрем промчался мимо отряда, идущего на походной рыси, и, обогнув курган, врезался в группу всадников. Урядник Щурь в шутку вытянул его по спине плеткой, а подхорунжий Шпак ворчливо ругнулся:

— Черти носят, другого времени для джигитовки не нашел?..

— Звали, господин подхорунжий?

— Звал… — Они поехали рядом впереди взвода. Из–под ног Котенка метнулся заяц. Тимка невольно

поежился и взглянул на Шпака.

— Пустое, Тимофей.

— Иногда сбывается, — неохотно ответил Тимка.

— Бабьи сплетни.

— Мабуть, так. Я вот у Семенного когда ординарцем был… так тот хоть ни в бога, ни в черта не верил, а вот ежели поп ему дорогу перейдет, так всю дорогу потом плюется.

— За пуговицу держаться надо.

— Помогает? — оживился Тимка.

— Угу. — И, спохватившись, Шпак засмеялся. — Ерунда все это, Тимофей! Скажи, а тебе Семенной по душе, что ли?

— Эх, замечательный он человек! — вырвалось у Тимки.

Оба замолчали. Ни Шпак, ни Тимка не пытались возобновить разговор. И лишь когда впереди мелькнули тусклые огоньки, Шпак дотронулся рукой до гривы Тимкиного коня.

— Ты распорядись, а я — до есаула. Тимка молча кивнул головой.

Отношения между командиром отряда и начальником штаба с каждым днем все ухудшались. Раздоры начались сейчас же после отъезда генерала Алгина в Крым.

Полковник Дрофа считал необходимым перейти к «активной партизанской войне». Это означало: налеты на станицы, беспощадное истребление советских и партийных работников, а также всех, кто поддерживал Советскую власть; уничтожение продотрядов и приезжих «мешочников»; организация крушений поездов.

Сухенко настаивал на новой попытке занять станицу, развернуть мобилизацию и, связавшись с уцелевшими еще кое–где отрядами и полковником Рябоконем, повести наступление на Екатеринодар на свой риск и страх. Но Сухенко не мог не видеть, что пополнение отряда идет почти исключительно за счет беглых офицеров да сынков богатых хуторян, мечтающих больше о мести, о расправе над местными коммунистами, чем о широких планах наступления на столицу Кубани.

В конце концов Сухенко, устав от споров и махнув на все рукой, стал собираться к отъезду в Крым.

…Тимка стоял перед полковником Сухенко в тревожном недоумении — зачем он мог понадобиться начальнику штаба? Неужели тот опять хочет послать его куда–то? «И что у них в штабе за привычка, как куда надо послать, так непременно меня». Тимка решил отказаться, сославшись на то, что он был в наряде со своим взводом, а по возвращении из наряда поехал с Гаем и таскался с ним по степи двое суток.

Сухенко примостился у подоконника и писал что–то в ученической тетрадке. Казалось, он забыл про Тимку. «Чтоб тебя собаки съели!» — пожелал ему Тимка и, вздохнув, переступил с ноги на ногу.

— Что, не терпится? Сейчас кончу, — проговорил Сухенко, не отрываясь от тетрадки. Кончив писать, он вырвал из тетрадки исписанные листки и вложил их в конверт.

— Ну-с, господин старший урядник, как дела?

— Спать хочется, господин полковник.

— Спать?!

— Я с Гаем ездил… а перед этим в наряде был.

— Ты меня извини, я не знал. — Сухенко поднялся и, подойдя к Тимке, взял его за подбородок. — Да… вид у тебя неважный. Похудел, глаза тусклые… Еду я, Тимка, в Крым, хочешь — возьму с собой? В офицерскую школу поступишь, человеком будешь.

В Тимкиной памяти еще свежи были дикое ржание сотен лошадей, и рев быков, загоняемых в трясину, и перекошенное злобой лицо Петра у пулемета, и кровавый бой отряда Рябоконя, вырывающегося из окружения. Он отрицательно мотнул головой.

— Напрасно отказываешься… Тут пропадешь. — И неожиданно добавил: — Ты уходи из отряда. Тебе в нем делать больше нечего. Уходи… а то погибнешь.

— Куда я пойду? — нахмурился Тимка.

— На какой–нибудь хутор уйди, если в Крым не хочешь. Лучше в работниках пока поживи. Русская армия подойдет — опять к нам придешь. А сейчас уходи, — еще раз настойчиво повторил Сухенко.

Он отошел от Тимки к окну, достал из кармана маленькую круглую коробочку из слоновой кости, осторожно открыл ее — и Тимка с изумлением увидел, как начштаба втянул носом какой–то белый порошок, насыпанный им на ноготь большого пальца. «Лечится, что ли… А зачем носом тянет?» Тимка хотел спросить об этом полковника, но тот, словно спохватившись, поспешно спрятал коробочку в карман.

— Ты свою невесту давно видел?

Тимка не мог понять, почему начштаба пришла в голову мысль об этом.

— Давно… — неохотно ответил он.

— Соскучился?.. Чего ж молчишь? Вижу, что соскучился. Повидаться с ней хочешь?

— Нельзя мне, — угрюмо проговорил Тимка.

— Почему?

— Не простит, что от красных сбежал…

— Ну, если любит, простит.

— Нет. Не простит. — И Тимке стало обидно, что из–за белых потерял все, что имел: отца, брата, невесту, семью. Из–за них он рисковал жизнью, и вот теперь начальник штаба, словно в насмешку, предлагает ему видеться с Наталкой. Да еще в то время, когда он от усталости еле держится на ногах. Да и разве он посмеет взглянуть Наталке в глаза? Видно, полковнику нужно послать его зачем–то в станицу, и теперь он манит его, словно ребенка игрушкой, свиданием с Наталкой.

Сухенко взял его за локоть и подвел к столику.

— Садись. — Он пододвинул ему табурет. — Ты, должно быть, есть хочешь. Сейчас мы с тобой закусим, а потом поговорим о деле. — Он вышел в соседнюю комнату, которую занимали Дрофа и казначей отряда, и вскоре вернулся, неся бутылку самогонки, хлеб, сало и блюдо с жареной курицей, обложенной румяной картошкой и мочеными сливами.

— Фу! Насилу донес. Пока командование отряда парится в бане, мы закусим. — Сухенко с презрительной усмешкой сделал ударение на слово «командование» и, сев к столу, пододвинул к Тимке блюдо с курицей. — Ешь! Вилки сейчас достанем. — Сухенко достал из ящика стола пару вилок и две стопки.