Победа. Том 1

"Седой город, - подумал Воронов, - город с седыми волосами..."

Прошло всего два месяца, но многое в Берлине коренным образом изменилось. Видно было, что жизнь в городе мало-помалу налаживается.

Теперь он уже не казался вымершим, как в первые дни после Победы. По тротуарам плп по мостовым шли люди, много людей. Почти все они везли тележки с домашним скарбом или поели сумки. Эти люди были уже не похожи на тех, которых Воронов видел в мае. Те пугливо пробирались меж развалин, озираясь по сторонам, словно опасаясь, что на них каждую минуту может обрушиться удар.

Встретив солдата пли офицера союзных войск, они шарахались в сторону или всем своим видом изображали покорность, даже подобострастие. У женщин, казалось, не было возраста - бледные, неряшливо одетые, они вели за собой таких же бледных, давно не мытых ребятишек. Только проститутки, появившиеся на улицах Берлина одновременно с английскими и американскими солдатами и офицерами, бросались в глаза своими ярко размалеванными лицами.

Воронову бросился в глаза плакат на одной из полуразрушенных стен: "Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается".

Навстречу машине, в которой ехал Воронов, часто попадались офицеры союзных армий. Сидя в своих "виллисах", они на большой скорости проносились мимо. Иногда они поднимали руки к пилоткам и что-то кричали, но Воронов не мог разобрать, что именно. Видимо, приветствовали советского офицера.

– Веселые ребята, с ними не соскучишься!
– сказал водитель с оттенком уважения и в то же время насмешливо.

– Часто видишь союзников?
– спросил Воронов, изоегая прямого обращения к сержанту.

– Когда на Эльбе стояли, друг к другу в гости ходили.

Языка, конечно, не знаем. "Халло, Боб, фенъкго вери мач", и все тут! Но ничего, общались. Выходит, есть на свете общий язык. Бессловесный, а всем понятный...

Сержант то и дело поглядывал на Воронова, словно ему было очень важно, как будет реагировать на его слова этот незнакомый майор.

– Правильно говоришь, сержант, - переходя на привычное фронтовое "ты", с улыбкой сказал Воронов, - Если такого языка еще и нет, он должен быть создан...

– А я что говорю!
– обрадовался сержант, пропуская мимо ушей последние слова Воронова и не обращая внимания на интонацию сомнения, с которой они были произнесены.
– По-нхнему ни бельмеса, а ведь договариваемся!

С офицерами-то я дела не имел, а с солдатами запросто!

"Фенькю вери мач", и все в порядке! Я ему: "Гитлер капут!" А он мне: "Сталин!.." И кружок пальцами показывает. "О кэй" - порядок, значит, по-ихнему.

– Это они тебе, сержант, "сенькью вери мач" говорить должны, - с усмешкой сказал Воронов, - пусть нас благодарят за то, что в Берлин попали.

– Ладно, товарищ майор, чего нам теперь считаться!
– отозвался сержант.
– Не в этом сейчас дело!

– А в чем же?
– с любопытством спросил Воронов.

– Как вам разъяснить, товарищ майор... Сколько лет мы прожили до войны, а вокруг одни капстраны. Всюду это чертово окружение. Так ведь его в газетах называли?

– Именно так.

– А теперь его нет!

– Как так нет?

– Да что вы, товарищ майор, - искренне удивляясь недогадливости Воронова, воскликнул сержант, - дело-то ведь изменилось. Гитлеру - крышка! Англия - союзник, Франция - союзник, Америка - хоть и далеко, но тоже ведь... Или возьмем, к слову, Европу. Скажем, Польшу, Болгарию, Чехословакию. Неужто они теперь согласятся под буржуями жить? Да ни в жизнь, товарищ майор, это я вам точно говорю! Так кто тогда нам грозить теперь будет? Вроде некому! Выходит, работать можем спокойно.

Страну восстанавливать... Может, я неправильно говорю?
– неожиданно перебил себя сержант и настороженно покосился на Воронова.

Воронов молчал. То, что в такой примитивно-категорической форме говорил сейчас сержант, как это ни странно перекликалось с тем, что несколько дней назад он слышал от Лозовского. Разумеется, у того были ипые слова термины, формулировки, но суть тоже сводилась к тому чтобы сохранить союз, сложившийся в годы воины, продолжить сотрудничество великих держав и в послевоенное время...

– Рассуждаешь, сержант, правильно,- задумчиво ответил Воронов.- Как говорится, правильно в основном.

– Я вам так скажу, товарищ майор, - явно ободренный поддержкой Воронова, продолжал сержант,-какие американцы вояки, да и англичане тоже, вы сами знаете.

Со вторым фронтом тянули до второго пришествия. Однаго - как бы в скобках добавил он,- высадку провели здорово, я в газетах читал. Только главное-то для них другое.

– А что же?

– Торговая нация! В крови это у нее. Я в Берлине нагляделся. Как свободная минута - давай к рейхстагу, на рынок Русский Иван, помогай фрицам город расчищать продпункты организовывать, патрули выставлять.

Ты может вчерашний фашист - после разберемся,-а сегодня ты мирный житель, и чтобы никаких там самосудов! А эти-шасть на барахолку! И что любопытно, товарищ майор,- У них, видать, за это не наказывают. Ни на губу, ни даже наряда вне очереди. Раз теперь мир - значит торгуй. Халло, Боб, что же еще делать? Эх черт!
– встрепенулся сержант.-Проехали товарищ майор. Мне вон на ту штрассе свернуть надо было. Сейчас дальше поедем, а то тут не развернешься...

– Не надо разворачиваться, - поспешно сказал Воронов - я эти места знаю. Отсюда до политуправления десять минут ходу. Спасибо тебе, сержант. Притормози.

Машина остановилась.

– Счастливо, товарищ майор. Вы, можно сказать, последний мой пассажир.-В голосе его послышалась печальная нотка, словно ему грустно было расставаться с Вороновым.- Завтра сам пассажиром стану.

– То есть как?.. Почему?

– Демобилизация! Завтра в шесть ноль-ноль на сборный пункт. По машинам - и к поезду!.. У меня под Смоленском дом. Деревня Останкино, не слыхали? Впрочем, что я, ведь ее ни на одной карте нет. Колхоз - пятьдесят дворов.

"Друг ты мой дорогой!
– хотелось сказать Воронову.
– Твой Смоленск разрушен страшнее Берлина. Ничего от него не осталось. А Остайкино твое наверняка как корова языком слизнула..."

Сержант, видимо, угадал его мысли.

– Знаю, туго будет. Жена писала - с пацаном в землянке живет. Кругом запустение, трава-лебеда, земли под сорняком не видать. Ничего, - он тряхнул головой, отчего пилотка сдвинулась на затылок, - не я один возвращаюсь.

Таких, как я, много. И вспашем, и засеем, и выполем, и построим! Войны нет, голова на плечах, руки-ноги на месте, что еще человеку надо! Верно я говорю, товарищ майор?

В тоне, каким сержант сказал эти слова, Воронов почувствовал просьбу, почти мольбу поддержать их, подтвердить их правильность.