Побег

Валька удивленно посмотрел на Максима, но тот лишь пожал плечами. Да, действительно, Маше приходилось несладко, а пару дней назад она кричала почти всю ночь в «оружейке», а утром на ее щеке появился страшный ожог. Правда, он связывал воцарившуюся в Цитадели жестокость не с отсутствием большинства женщин, а с людоедством и голодом. В любом случае, это было не его дело.

– Куда же ты пойдешь? В лесу замерзнуть хуже, а ночью так и случится. – Максим подумал о костре, но, смерив взглядом худенькую фигурку Аллы, покачал головой. Если и продержится всю ночь, утром точно уснет и околеет. – Возвращайся тогда в Березовый сруб. Кстати, ты зачем сбежала-то от них? Говорят, там тепло, кормят и не обижают.

– У березовцев не так уж плохо, – согласилась Алла. – Когда оставили, то много расспрашивали о нашей жизни, но не обижали, это точно. Кормили немножко, работа не очень тяжелая была, как у всех. Но потом они нас, с другими бабами, озерным отдали. Такой у них договор. Только я слышала, как они ругались: озерные больше хотят, а березовские только обещают. Ну, так я слышала, точно не знаю… А вот у озерных плохо. Они ненавидят нас всех после того, что на «торге» случилось. Ольке Рябой глаз выбили, а с Леной, той, что темненькая, не знаю, что сделали, только померла она через два дня. Почти не кормили, пить давали мочу свою и на работы гнали самые плохие. На ночь оставляли на улице… Мертвых есть заставили. Ну, бабы ели, а я не могу… Плохо там. Я сделала вид, что помираю, меня и оставили на день. Я сбежала, вот украла у них тряпье.

Максим оперся на ближайший ствол. То, что березовцы как-то договорились с озерными, его не очень удивило, что-то подобное он и подозревал. Но дурочка Алка, которая смогла всех перехитрить и сбежать – это было что-то новенькое! Зато Валька чуть не заплакал, он опять схватил девушку за руки.

– И как же ты теперь?

– Не знаю. – Алла все разглядывала свою обувь. – Назад нельзя мне, убьют. И к березовским нельзя, они вернут озерным. К Андрею не пойду. Я уж знаю, какой он, и Косой тоже. Да все они! Тут останусь, замерзать буду. Я и к вам идти не хотела. Зачем?

Валька беспомощно посмотрел на друга. Тяжело вздохнув, Максим отвел его в сторону. Они с Аллой дружили, еще когда были мелкими, точнее – детьми, ведь тогда община жила иначе. За это Вальку дразнили, ведь девочка и тогда отличалась странным поведением. Потом случился вынужденный переезд в Цитадель, погибли или обратились один за другим последние старшие, которые помнили старый мир, и все стало иным. В те годы Максим и не замечал скорости изменений, и только теперь мог их оценить. Община одичала. Да, еще в Старой крепости женщины дразнили своих подруг, которые не могли забеременеть, – они были обречены в скором времени обратиться в самку мута. Но когда их стали презирать, называть «порчеными» и другими словами? Как-то незаметно это стало естественным. К тому же Алка с ее вечно отсутствующим выражением лица была идеальным объектом для травли. Валька и некоторые старшие женщины – вот и все, кто с ней общался. Но женщины предпочитали дружбы с ней не афишировать, а Валька сам был «порченым»: с рождения хромал. Максим ни к одной девчонке никогда не был привязан. Когда он достаточно подрос, чтобы потянуло к женщинам, нравы в общине стали уже куда проще, чем прежде. Каждая из «порченых» считала своей обязанностью переспать с каждым повзрослевшим мальчиком: а вдруг получится? Тогда хотя бы на девять месяцев можно перестать бояться обращения. Было у него как-то раз и с Алкой, но давно, Максим почти не помнил. «Любовь», «привязанность», «пара на всю жизнь» – все это были непонятные слова из детства, ничего не значившие в реальной жизни. Вот только, кажется, не для Вальки.

– Может, и лучше будет, если она тут замерзнет, – отводя глаза, сказал Максим. – Если приведем в Цитадель, то Андрей ее допросит. Узнает, конечно, что березовские имеют какой-то договор с озерными, баб наших им отдают… Ни к чему это. Он и так не знает, что делать, и готов опять натворить глупостей.

– Нельзя ее Андрею отдавать… – нахмурился Валька. – Она никому не рассказывала, как они с ней обошлись, а мне рассказала. Нельзя Аллу отдавать Андрею. И никому нельзя ее отдавать. Надо ее спасти.

– Вот как ты заговорил? – Максим искренне удивился. Храбрости за Валентином с детства не водилось. – Что же ты никогда не пытался ее защитить? И березовским легко отдал.

– Я думал, ей там лучше будет! И как я мог бы Алку защитить? Я не ты. Я только пожалеть могу. А ты мог бы много кого защитить, но не хочешь.

– Тебя защищал! – хмуро возразил Максим, но и сам не мог вспомнить, когда это было в последний раз. Год за годом он все сильнее замыкался, предпочитая ни во что не вмешиваться и мечтать о том, как однажды уйдет из общины, где, кроме Вальки, у него и близких людей-то не было. – И не надо говорить, что я мог бы защитить многих. Для этого мне пришлось бы стать Главным, а для этого…

– Для этого надо было убить Андрея, как я предлагал. Только что теперь говорить? Теперь ничего не исправишь и Андрея не убьешь: он начеку. А еще рядом с Андреем такие, как Косой или Крот, они еще хуже и глупее. Общину не спасти. Но придумать что-то, чтобы спасти Алку, мы можем!

– Что ж ты предлагаешь? – Максим с усмешкой взглянул на солнце, почти скрывшееся за верхушками деревьев. – Повернуться и пойти искать ей другую общину, хорошую? Таких, может быть, на всей земле уже не осталось, везде или дикие, как мы, или еще хуже. Я ни за кого отвечать не собираюсь! Уйду один.

– Ты же меня звал! – напомнил Валька.

– Больше не зову. Кроме того, еще слишком холодно, я и сам пока никуда идти не собираюсь. В общем, Валька, оставь ты лучше эту дурочку здесь.

– Нет! – Валя стал отступать к застывшей под елью Алле. – Я с ней пойду к березовским! Я им скажу, что так нельзя поступать, что озерные калечат и убивают наших. И пусть они решают, что хотят. Пропадем вместе. Ты сам говорил, что нельзя дичать! А теперь что вышло? Мы едим человечину и ведем себя как дикари! Я больше не буду!

– И мясо не будешь есть? – хмыкнул обиженный Максим. – Ну, тогда иди полови рыбки на дорожку. Прорубь есть, удочки рядом валяются.

Его единственный друг взял за руку Аллу и стоял на месте, довольно тупо пялясь на Максима. «Ему, наверное, кажется, что он смотрит на меня… с вызовом, кажется, так это называется. Или – называлось? – Максим поежился от холода и поплотнее укутал шею куском скользкой, тонкой ткани, который подобрал с утра в спальном помещении. – Не останется он здесь. И к березовским, скорее всего, не пойдет, я его знаю. Почти стемнело, все морознее становится, а тут идти-то порядочно. Наверняка притащит свою дурочку в Цитадель. Там ее Андрей и допросит, и что из этого выйдет – никто не знает. А ведь все, чего я хочу, – чтобы ничего не менялось еще хоть дней двадцать. Раньше это, кажется, месяцем называлось. Тогда весь снег сойдет, и лес немного подсохнет, и можно будет идти прочь. Забыть обо всех них хоть на день!»

– Тебе будет нужна еда на первое время! – вдруг сказал Валька. – Летом можно личинок искать, муравьев. Лучше всего, конечно, уходить ближе к осени: ягоды пойдут. Если ты весной уйдешь, то ничего не найдешь пожрать-то.

– Ничего, помышкую! – буркнул Максим, который и сам осознавал все трудности весеннего побега. Но сачок присмотрел заранее и нашел хорошее местечко, чтобы его припрятать: если не мышей, то уж лягух он надеялся по дороге добывать. – Я на юг пойду. Там теплее, дядя Толя рассказывал. Быстро приду туда, где уже лето.

– Все равно, – заупрямился Валька. – Обидно будет подыхать от голода. А муты? Встретишься с одним даже, а от голода не сможешь с ним драться. Еще Алла знает, какие травки можно есть.

– Что значит «еще»? – не понял Максим. – Ты к чему это?

– Возьми ее с собой, и я пойду. Только надо еды запасти хоть немножко. Вот если мы хлеб есть не будем или хоть половину будем откладывать из того, что березовские дают, то получится запас! – Валька завелся: ему и правда казалось, что из этой малости можно еще половину отложить. – Еще я знаю, где можно достать. У Маши. Она же повариха, у нее припрятано наверняка. Я ей отдам тот обломок ножа, что мне достался, когда мутов разделывали, помнишь? Железо всегда в цене. А Маша даст нам хлеба или хоть муки.