Побочный эффект

– По-моему, как раз есть о чем, – сказал репортер. – В твоем положении взять и выйти из игры. Черт возьми, при своей известности ты мог бы получить любую работу, какую захочешь.

– Я же говорю тебе, что получил работу, какую хотел.

– Ладно, Бен, увидимся во время процесса, а после его окончания я съезжу навестить тебя. Думаю, что можно будет сделать материал для воскресного выпуска.

– После процесса было бы гораздо лучше, – сказал Нортон. Выглянув в окно, он увидел, что из здания суда вышел судья Харпер и быстро идет через площадь.

– Билл, я вынужден положить трубку. У меня встреча с человеком, которого нельзя заставлять дожидаться.

– Что-нибудь любопытное?

– Пока не знаю. Это судья Харпер, местная политическая сила. Насколько я помню, он всегда был чем-то вроде милостивого диктатора. Думаю, что он хочет заполнить мною свободное место в комитете демократической партии округа Вене. Чего мне не особенно хочется, потому что я не уверен, что остался демократом. Скорее представляю из себя что-то вроде анархиста. Как бы там ни было, он уже поднимается по лестнице, и я кончаю разговор.

– Увидимся на процессе, – сказал репортер. – Пока. Нортон положил трубку, вздохнул и пошел открыть дверь судье Харперу.

– Здравствуйте, судья.

– Доброе утро, Бен. Выглядишь ты хорошо.

– Вы тоже.

Нортон не льстил. Судья был высоким, сухопарым, седовласым, за тридцать с лишним лет, что Нортон знал его, он не прибавил в весе ни фунта.

– А как твоя милая жена?

– Прекрасно, судья. Она шлет вам привет.

Они сели, и Нортон молча ждал, пока судья раскурит трубку. Ему нравился этот старик. Можно было сказать, что, помимо всего прочего, он реакционер и расист, но ему была присуща некая чистота и он был беззлобным. Сын его, погибший в 1965 году во Вьетнаме, был лучшим другом Нортона.

– Вот что, Бен, – сказал судья, когда трубка задымила. – Кажется, на будущей неделе ты едешь в Вашингтон на процесс?

– Да.

– Как думаешь, долго продлится суд?

– Говорят, что может затянуться на два месяца, – сказал Нортон. – Я надеюсь вернуться раньше.

– Но ты главный свидетель обвинения, так ведь?

– Видимо, да. Это – сложное дело.

– Чем, по-твоему, оно кончится? Это допустимый вопрос?

– Допустимый, – сказал Нортон. – Только я не знаю, как на него ответить. По-моему, исход суда предсказать невозможно. На скамье подсудимых три заговорщика-сообщника: Эд Мерфи, Ник Гальяно и Уитни Стоун. Обвинение представлено мною, Кифнером и еще несколькими свидетелями, поэтому дело основано на косвенных уликах. Наличие заговора всегда трудно поддается доказательству. Ник Гальяно – он уже сознался в непредумышленном убийстве, терять ему почти нечего – утверждает, что во всем повинны они с Риддлом. А Эд Мерфи и Уитни Стоун все отрицают. Исход дела будет зависеть от того, кому поверят присяжные.

– Обвиняемые не могут перессориться? – спросил судья.

– Это вполне возможно. Насколько я понимаю, Уит Стоун – джокер в этой колоде. По-моему, Мерфи и Гальяно готовы пойти в тюрьму, чтобы выгородить Уитмора, – разумеется, рассчитывая на помилование, но если Уит Стоун поймет, что ему грозит тюрьма, то немедленно заключит сделку с обвинением.

– Президент, должно быть, с интересом будет следить за ходом суда, – сказал Харпер.

– Оправдание было бы ему очень на руку. В сущности, он прекрасно выдержал кризис, приняв во внимание все. Газеты очень снисходительно отнеслись к его связи с Донной. И поддержка миссис Уитмор очень помогла ему. Никаких свидетельств, что он знал об укрывательстве, нет. Может, и знал, но доказать это невозможно. Пока он виновен только в том, что завел любовную интрижку и слишком доверял кое-кому из друзей. Кампания об импичменте так и не началась. А если Эд Мерфи будет оправдан, многие сочтут это свидетельством того, что Уитмор не знал о происходящем.

– Но он пострадал как политик, – сказал судья.

– Это уж наверняка. Может быть, два года спустя он не выдвинет свою кандидатуру на второй срок. Но если это будут годы мира и процветания, он окажется в хорошей форме.

– Бен, ты, кажется, совершенно не испытываешь злобы.

– Я хотел добиться только честного расследования убийства Донны и добился. Уитмор, мне кажется, об укрывательстве знал, но доказать это нельзя. Я дал показания перед большим жюри и в комитете конгресса, повторю их на суде, и на этом конец. Теперь я только провинциальный адвокат.

Судья улыбнулся.

– При всенациональной известности, мой мальчик.

Нортон пожал плечами.

– Люди забывчивы.

– Только если позволяешь им забывать, – сказал судья. – Собственно говоря, Бен, я сегодня хотел обсудить с тобой одно политическое дело.

Нортон молча кивнул. Решил не спорить; если судья станет настаивать, он войдет в этот комитет. Занят у него будет лишь один вечер в месяц, а собрания бывают потешнее любой телепередачи.

– Боюсь, начать придется со скверных новостей, – сказал судья Харпер. – Джон Флэгг очень болен. Я разговаривал с ним вчера. Переизбрать его в этом году нет никакой возможности.

– Жаль, – сказал Нортон. – Хороший был конгрессмен.

– Да, конечно, – сказал судья. – Но теперь те из нас, кому небезразличны партийные дела, должны подыскать кандидата ему на смену.

Нортон рассмеялся.

– Судья, когда я последний раз выглядывал в окно, на ступенях здания суда стояло трое или четверо молодых юристов, полагаю, любой из них согласится баллотироваться. И кое-кто окажется неплох.

– Неплох – этого нам мало, Бен. Нам нужен человек, который будет служить в Вашингтоне безупречно, добьется превосходства и, возможно, при удобном случае станет сенатором. Кажется, я знаю, кто нам нужен. Единственная задача – убедить его, потому что иногда он бывает упрям.

– Не сомневаюсь, что убедите, – сказал Нортон. – Кто же этот счастливчик?

– Ты.

– Что? – Нортон чуть не свалился со стула.

– Можешь не давать сейчас ответа, Бен.

– Я потрясен, судья. Я не кандидат даже в собаколовы, тем более в конгресс. И не так уж хорошо известен. Вернулся я меньше года назад.

– Ерунда. Ты один из самых известных людей в этой части штата. Многие помнят тебя еще школьником, и, конечно, недавняя слава напомнила им о твоем существовании. У меня нет ни малейшего сомнения, что тебя выдвинут и изберут. Вот только беспокоюсь, не будешь ли ты упрямиться.

– Может, и буду, судья. Мне нравится дома. Темп здесь помедленнее, чем в Вашингтоне, но жизнь хорошая. Вашингтон мне что-то не по душе.

– Это понятно, – сказал старик. – Но мы говорим о твоем возвращении туда в качестве конгрессмена. Независимого человека. И трудно предсказать, куда может привести эта дорога. Ты баловень судьбы, Бен.

Нортон в нерешительности покачал головой.

– Я поговорю с Энни, – сказал он. – И завтра дам ответ. Полчаса спустя Нортон вышел из своей конторы и стал огибать площадь. Миновал Национальный фермерско-торговый банк округа Вене, где лежала закладная на его новый дом, кафе «Белый дворец», где обедал за доллар двадцать пять центов с другими юристами, когда не ходил обедать домой, аптеку дока Хейса, одно из немногих оставшихся в мире мест, где можно было получить настоящее солодовое молоко, миновал заколоченный досками кинотеатр «Риальто», где в детстве смотрел по субботам Роя Роджерса, Джона Уэйна, Эббота и Костелло. Потом свернул на Оук-стрит и пошел мимо изящных викторианских домов с длинными верандами и громадными старыми деревьями, затеняющими их от солнца. В дни его юности на Оук-стрит жили городские лидеры – врач, банкир, три адвоката, судья Харпер, и Нортон летом стриг у них газоны, подрабатывая на карманные расходы.

Энни сидела за кухонным столом, уставясь на пишущую машинку. Нортон нагнулся и поцеловал ее.

– Как движется великий американский роман? – спросил он.

– Медленно, – сказала она. – Полдня ставлю запятую, потом полдня убираю ее.

Нортон засмеялся.

– Хорошо сказано.

– Знаю. Это Оскар Уайльд. Какие новости у тебя?

– Почти никаких. В школе просят, чтобы я выступил по случаю выпуска.

– Пойдешь?

– Наверно. От других выступлений я отказывался, но это моя альма-матер. Есть что-нибудь пожевать?