Под крыльями — ночь

И всё-таки не уберег их. На следующий день двух моих молодых летчиков сбили над Орлом. Оба погибли.

Осталось в моей эскадрилье четыре экипажа, и среди них один молодежный. Командир экипажа летчик Савельев — беленький безусый юнец лет двадцати, совсем еще мальчишка. Как о сыне тревожился я о нем. Долго беседовал с ним перед полетом, рассказывал о характере немецкой обороны, о том, как маневрировать в зоне зенитного огня, да разве можно всё передать словами? Только опыт является лучшим учителем.

7 июля было запланировано два боевых вылета.

Взлетела первая эскадрилья, вторая. Взлетают мои соколы. Передо мной выруливает на старт молодой летчик. Некоторое время видел его, потом сумерки сгустились.

Подходили к Орлу. Обшаривают небо прожекторы, их много, очень много. Интенсивно бьет зенитная артиллерия. Нижняя кромка разрывов на нашей высоте — 4 тысячи метров.

Внизу видны густые трассы автоматической артиллерии. Зеленые, красные, белые…

Естественное стремление каждого летчика — уйти повыше от разрывов. Но здравый смысл подсказывает, что это не всегда целесообразно. Здесь простой расчет. Если я лечу ниже разрывов, то рискую быть сбитым только прямым попаданием крупнокалиберного снаряда. Если я буду над разрывами, то шансы быть сбитым увеличиваются: снаряд, разорвавшийся ниже, поражает большее пространство, ведь все осколки рассеиваются в направлении полета снаряда. При навесной стрельбе с дальних позиций снаряд разрывается, уже пройдя верхнюю мертвую точку, на снижении, и опасность поражения здесь обратная. Но это бывает редко и только при заградительном огне. А здесь огонь прицельный.

Иду чуть ниже зоны разрывов. И вдруг — вспышка и черный комок дыма почти у самой кабины. Я даже вздрогнул, но самолет летит — значит, всё в порядке.

Впереди на фоне неба виднеется силуэтик другого самолета, а вокруг рвутся снаряды. «Ниже спускайся, ниже, куда ты лезешь!» — говорю я про себя и вдруг вижу разрыв под самым его фюзеляжем.

Снаряд попал в бомболюки, и там, где недавно был виден силуэтик самолета, ничего не осталось. Огромный клуб дыма и мелкие клочья от самолета вскоре скрылись во мраке ночи. «Неужели Савельев?» — горько подумал я.

Каждая секунда могла и для нас оказаться последней, а время будто остановилось. Но вот долгожданные щелчки пиропатронов, бомбы сброшены. Свободный разворот — и сразу как-то легче: цель поражена. Получив две пробоины на развороте, возвращаюсь домой и узнаю горькую весть: да, то был мой экипаж.

В следующий полет мы пошли втроем: я, Шабунин и Чижов. И всю Курскую операцию 3-я эскадрилья работала в этом составе.

В других эскадрильях было больше «стариков» следовательно, меньше потерь.

Напряжение битвы на Курской дуге нарастало. Вся авиация была брошена в бой. Перед нами поставили задачу беспрерывным огнем с воздуха держать под ударом скопления войск в районе Орла. Как можно больше вылетов. Как можно больше бомб. Горючего брали в обрез: всё загружали бомбами.

Мой штурман Николай Кириллов был парторгом эскадрильи. Приходит он однажды и говорит:

— Только что было совещание парторгов. Рекомендовано провести собрания в подразделениях, развернуть соревнование между звеньями и экипажами. Давай, командир, думать, как бы нам не осрамиться. Ведь по численности наша эскадрилья не больше звена…

— Вот именно, думать надо, — поддержал я парторга. — И всё сделать, чтобы не плестись в хвосте. Работать за эскадрилью полного состава. Работать за себя и за тех парней, что сложили головы в этой исторической битве.

И мы стали думать. Включилась и комсомольская организация. В результате возник замысел, одобренный партгруппой, комсомольцами эскадрильи и поддержанный комиссаром полка М. И. Хреновым. Мы вызвали на соревнование 1-ю эскадрилью, обязавшись не отстать от нее по количеству вылетов и сброшенных бомб, по качеству бомбометания, в деле организации полетов и обслуживания машин.

Заключался план в следующем. У меня в эскадрилье осталось три экипажа, стало быть, три самолета, а положено девять. Могу я получить остальные шесть? Могу. Ведь техсоставом эскадрилья укомплектована полностью.

Договорившись с инженером корпуса полковником Гаткером, я вызываю своего инженера Плахотника и говорю ему:

— Сегодня же немедленно получай шесть самолетов из самолетного парка корпуса.

— Есть, товарищ командир, — оживившись, козырнул инженер. — А что, летные экипажи прибывают?

— Да, прибывают.

— Вот красота! — И инженер побежал выполнять приказание.

Самолеты получены и облетаны. Договор о соревновании составлен. Передать его в 1-ю эскадрилью было поручено парторгу Н. Кириллову и комсоргу В. Кикнадзе. Его приняли, хотя и с оттенком недоумения.

А замысел наш был прост: сделать как можно больше вылетов.

Летчики полка вылетают на задание с заходом солнца. Через три с половиною — четыре часа возвращаются на аэродром. Идут на КП. Пишут донесение. Затем отправляются в столовую, пьют кофе. Тем временем тех-состав проверяет самолеты, заправляет их горючим, подвешивает бомбы и так далее. Всего на подготовку самолета к новому вылету требуется около трех часов.

В моей эскадрилье три летчика, а самолетов девять — и все готовы к вылету. Возвращаясь с задания, каждый из нас еще в воздухе подает условный световой сигнал своему экипажу. Техник запускает моторы следующего самолета. Летчик заруливает после посадки на стоянку, экипаж выходит из самолета с парашютами, а тут уже стоят с кофе и бутербродами адъютант эскадрильи Карташев и старшина Шкурко.

Штурман передает адъютанту написанное в воздухе донесение, закусываем — и снова в воздух.

Всего 18 минут проходило у нас от посадки до взлёта на следующем самолете. Мы уже возвращаемся с боевого задания, а остальные эскадрильи только начинают взлетать, и мы, пересев на другие машины, летим вместе с ними, но уже в третий рейс. Лично я, конечно, не всегда выдерживал по три вылета, а мои орлята иногда ухитрялись делать и по четыре.

Было тяжело. Требовалось огромное напряжение физических и духовных сил. Трудности физические усугублялись постоянным нервным перенапряжением: противник прикрывал цели мощным зенитным огнем.

Я говорю пока о перенапряжении летного состава в сражении на Курской дуге. Да, очень тяжело. Но с не меньшим напряжением работала и Земля. Все — от генерала до моториста — работали на пределе. Четкую организацию работы боевых экипажей осуществляли штабы. Бесперебойное снабжение боевых кораблей горючим, смазочным, боеприпасами — это работа БАО. Оружейники, не разгибая спины, еле успевали, подвешивая 100-, 250-, 500-, и 1000-килограммовые бомбы, набивая пулеметные ленты; они проверяли всю систему вооружения, устраняли повреждения. Работал на пределе и технический состав винтомоторной группы.

Кончалась ночь. Усталый, но довольный проделанной работой, летный состав шел завтракать и отдыхать. А наземники? Им-то отдыхать некогда. Многие самолеты привозили пробоины, повреждения, порой довольно внушительных размеров — их нужно было успеть устранить, всё тщательно проверить, подготовить, обеспечить всем необходимым. На сон оставалось нередко всего два-три часа…

При четкой организации всей этой машины порой даже как бы не замечаешь, что эти службы существуют. После возвращения с задания все осведомляются: как связь, вооружение, как приборное, кислородное хозяйство? Всё нормально, отвечаешь, — замечаний нет. Видимо, потому и не замечаешь этих вспомогательных служб, что их хозяйство работает, как правило, четко, бесперебойно. А уж как им это удается — это их искусство. Корни не требуют благодарности от дерева за то, что они питают плоды. Но само дерево без этих корней не имело бы плодов. Кто же эти корни, эти видные и незаметные службы?