Под крыльями — ночь

— Что, больно, капитан?

— Больно.

— Подняться можешь?

— Не могу. Спина…

— Тогда лежи, сейчас подводу с сеном пришлем.

…Штурман и техник приземлились благополучно, а стрелок-радист погиб вместе с самолетом. Техник рассказал, что когда была подана команда «прыгать», он стоял в турели и жестом руки показал стрелку-радисту — прыгай первым. Тот в свою очередь тем же способом предложил технику — прыгай ты, я успею. И освободил доступ к люку. Техник выпрыгнул. Стрелок-радист не успел.

Когда среди обломков обнаружили его труп, оказалось, что на стрелке поверх парашюта была накинута шинель, застегнутая на очень тугой крючок. Моего вопроса «все ли выпрыгнули?» он не слышал, так как, видимо, уже отключился…

Похоронив товарища, мы на следующий день отбыли в город. Оттуда штурман и техник поездом выехали к месту новой дислокации части, а меня положили в госпиталь.

До половины сентября провалялся в госпитале. У меня оказались сломанными два позвонка. Постель — голые доски, затем массаж, физупражнения. Через полтора месяца меня выписали и направили в Ульяновск на окружную летно-медицинскую комиссию.

Я полагал, что медкомиссия — это просто формальность, которую надо пройти, потом я поеду в часть. Но не тут-то было. Снова анализы, рентген и… Неудачный прыжок повлек за собой роковое заключение: «К летной службе не годен».

Прочитав этот приговор, я почувствовал себя во власти отчаяния. Беспрерывно повторял про себя: как это не годен? Что значит не годен? Именно теперь, когда я, как летчик, больше всего нужен Родине, и вдруг не годен!

Подавленный, я вышел из госпиталя, где проходил эту злосчастную комиссию, и пошел по городу, куда глаза глядят. Некому было рассказать о своем горе, спросить совета. Я и прежде не выносил одиночества, а тут…

Ах, как мне не хватало сейчас Саши Краснухина, моего друга и советчика. А что он сделал бы на моем месте? Покорился бы приговору или боролся? Конечно, боролся бы!

В голове роились противоречивые мысли. Мое сознание как бы раздвоилось, и оба «я» вступили в спор друг с другом. Мне не оставалось ничего другого, как предоставить обоим полную свободу. Пусть решают.

— Что здесь спорить и что решать? Всё уже решено без тебя. Судьба, а от судьбы не уйдешь. Так, видимо, и должно быть.

— Но ты же не веришь в судьбу, ты советский человек и летчик.

— Был летчик, да весь вышел. Скажи спасибо, что дешево отделался: остался жив.

— Но зачем тебе такая жизнь?

— Не надо громких слов. Жить всем хочется.

— Да, жить, именно жить и бороться ради жизни, а не прозябать, когда твои друзья воюют.

— В тылу тоже нужны люди, без крепкого тыла нет боеспособного фронта.

— Но ты летчик, твое место на фронте. Примириться, быть в тылу? В такую годину? Да как ты будешь смотреть людям в глаза? Что скажут твоя семья, друзья, отец?

Отец… Он прошел всю первую мировую войну, имеет три ранения. Устанавливал по заданию партии Советскую власть в своей волости в 1917 году. Отстаивал ее с оружием в руках в гражданскую и опять был ранен. Он гордился мною — военным летчиком. А чем я его порадую?

Когда началась война, он прислал мне письмо с отцовским наставлением быть первым в бою. Рано или поздно война кончится, и придется отчитываться если не перед людьми, то перед своей совестью. А чем отчитаюсь я?

Нет, надо бороться, и я буду бороться. Тыл мне противопоказан, поеду в свою часть. Там мои боевые друзья, там мое место в строю.

А спина ноет, ноет… Ничего, заживет. А как будешь летать? Может, летать и не буду, но всё равно мое место там.

С твердым решением вернуться в часть я и направился в штаб округа.

— Я из госпиталя. Вот мои документы, прошу направить меня в мою часть, четыреста двадцатый авиаполк, — сказал я, подавая решение медицинской комиссии. Но со мной не стали разговаривать. Вид у штабистов был усталый, глаза красные от недосыпания.

Молча офицер взял у меня документ, мельком взглянул на него, сказал: «Зайдите завтра за назначением», — и углубился в свои бумаги. Постояв немного, я повторил просьбу, но не дождался ответа. Пришлось уйти. «Нет, нельзя быть таким нерешительным, — упрекал я себя. — Надо требовать, настаивать, убеждать».

Бредя по улице, я заметил на противоположной стороне мемориальную доску. Подошел ближе, прочитал: «Дом, где родился и жил В. И. Ленин».

Только сейчас я сообразил, что нахожусь на родине Владимира Ильича. Появилось какое-то внезапное облегчение, даже боль в спине как будто утихла.

Я входил в этот дом, испытывая глубокое волнение и чувство надежды. Да, отчетливо помню: надежды. Научная сотрудница уделила мне большое внимание — вероятно, как воину, уже побывавшему в госпитале.

Я слушал рассказ об Ильиче, и мне казалось, что вижу его самого и советуюсь с ним.

Ленин…

Сколько человеческой мудрости воплотилось в нем! Какая сила воли, убежденности! Ленин создал партию большевиков, членом которой являюсь и я, создал Советское государство, гражданином которого выпало счастье быть и мне. И вот сегодня над этим государством нависла грозная опасность, цвет нации с оружием в руках защищает свою землю и свой строй, а мне предлагают уйти с линии огня…

Да чего же я стою, если, будучи военным специалистом, опытным летчиком первого класса, поеду в тыл?! Конечно, будь я гражданским специалистом, я бы, может, и не возражал против работы в тылу, старался бы и там принести пользу. А так — всё время будет мучить совесть, что я — военный летчик, а войну просидел в тылу. Нет, чтобы открыто смотреть людям в глаза, я должен выполнять ту работу, которой меня учила Родина, должен вернуться в свою часть, воевать, бить фашистских захватчиков. И, выходя из Дома-музея Владимира Ильича Ленина, я дал себе слово любой ценой вернуться в полк.

В назначенное время я был в штабе. Флегматичный невыспавшийся офицер подал мне назначение. «Использовать на работе в тылу», — значилось там.

— Скажите, пожалуйста, — спросил я, — где дислоцируется четыреста двадцатый авиаполк?

— Не морочьте голову, вы здесь не один.

— Но я хочу на фронт, — вырвалось у меня.

— Все хотят на фронт. Следующий…

Несолоно хлебавши, с назначением в руках покинул я штаб. Положение осложнилось, но я решил не отступать.

Можно было идти прямо на вокзал, но я умышленно миновал его и вышел к Волге. Могучая река была видна с крутого обрыва во всей своей красоте и раздолье. Глаза летчика привычны к простору, и мне казалось, что я вновь в кабине самолета…

Я спустился к пристани. У причала стоял один-единственный пароход, на палубе расхаживали военные. Я спросил у одного из них, что это за пароход и куда он направляется. Приготовился услышать, в соответствии с законами военного времени, что, мол, отвечать не положено, но, к моему удивлению, офицер неожиданно любезно сказал:

— Это госпиталь, направляется в соседний район.

— Отлично! Возьмите меня с собой, — взмолился я. — Выписали из госпиталя, и теперь возвращаюсь в часть. Возьмите, пожалуйста.