Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
— Поклясться не могу — вера не позволяет! Но вам, Вадим Ильич, и Антону Сергеичу я обязана своим спасением. Так что поверьте — вас не предам!
— Хорошо, Мари, вы должны лишь понять, что обстоятельства меняются кардинально не только в Союзе, но и в нашей личной жизни. Это касается и вашей безопасности. Недавно в Москве умер человек — он обеспечивал мою, так сказать, «крышу». Отсюда нетрудно догадаться, почему я и за вас теперь боюсь. Именно поэтому вы теперь на нелегале, а вовсе не из-за моего самоуправства! К тому же, как вы сами сказали, эта Редозуб могла в Италии заметить вас, а она — подруга «кардинала», т. е. нашего с вами врага. Гм… теперь-то понятно? Но
Остановившись на минуту, граф продолжил:
— Вы дочь Силантия Ивлева, Мари, и не можете быть равнодушны к судьбе нашего народа. И Антон говорил мне, что вы до последнего момента не хотели за границу бежать. Патриотизм — в ваших генах, в чем я нисколько не сомневаюсь. Только это дает мне смелость просить вас о помощи.
— Я… я для вас все, что смогу, Вадим Ильич, — растерянно перебила его Маша.
— Не спешите, дорогая, я буду просить не для себя! Речь пойдет о государственной тайне — она разглашению не подлежит. Гм… понимаете? Подумайте, готовы ли вы сейчас меня выслушать?!
Мимоза остановилась как вкопанная, потом кивнула.
— Так случилось, что мой покойный шеф заменил мне отца, воспитал меня как сына-соратника. Поэтому и доверял мне абсолютно, поручал совершенно особые задания. Но умер внезапно, не оставив никакого завещания, даже устного. И все, что было в его руках, а это — невероятное состояние, и оно по сути своей должно принадлежать нашему государству.
— Но, Вадим Ильич! Какое такое богатство может быть у советского человека — даже сверхвысокопоставленного? Лично ему принадлежащее, что ли? Драгоценности какие… или что?
— Нет, конечно. Здесь, Мари, все гораздо сложнее. Льву Петровичу принадлежал самый крупный пакет акций на разработку алмазных рудников в Южной Африке, то есть он фактически был владельцем одной из богатейших в мире компаний.
— Как? Ведь официально это абсолютно невозможно!
— Верно мыслите, фрау профессор! Но дело в том, что все технические и управленческие поручения исполнял ваш покорный слуга. Гм… теперь догадываетесь? — и пристально взглянув на Машу, Корф продолжил: — то есть официальным владельцем был и, что хуже всего, и по сей день остаюсь именно я. Ведь гражданину Франции, живущему в Германии, все позволено!
— Но если все это законно, то и бояться-то нечего… или?
— Вы правы, Мари, отчасти — тюрьма мне, пожалуй, не грозит. А вот смерть… гм. Мой шеф не успел мне дать никаких распоряжений. Но совладельцы «копей царя Соломона» — англичане, голландцы и кое-кто еще… обладают дьявольским нюхом! И теперь, когда Союз трещит по швам, да-да, не удивляйтесь! — вот они-то и могут предпринять кое-какие шаги по возврату всей компании в свои руки. Так что придется держать оборону!
— А нельзя с ними как-то договориться, Вадим Ильич? Ну не погибать же вам из-за каких-то алмазов? — с наивностью ребенка не унималась Мимоза.
— Эти алмазы, дорогая Мари, добыты кровью наших солдат и принадлежат не мне, а стране нашей. А она разваливается на наших глазах, летит в бездну! Ведь самое страшное, — я не знаю, в чьи руки, кому передавать компанию?! Ну не «меченому» же с «хромым бесом» — их клика либо американцам все наше достояние сбросит — и с наворованными миллиардами в Австралию или Аргентину усвистит. Либо в офшорах отмывать станет. Гм… и вообще — неизвестно, к кому у нас власть перейдет!
— Значит, надо и наследство
«падишаха» сохранить, и в живых остаться?— Вот именно. Но я пока не решил, что предпринять. Ну, на первое время, если вы мне поможете, нужно рассредоточить капиталы, открыть новые счета. А для этого необходимы подставные лица. Вы согласны стать одним из них? Невзирая на риск?
— Я?! Да, Вадим Ильич! Правда, я мало подхожу к роли нелегального дельца. Но… позади Москва — отступать некуда!
Эта всем известная историческая фраза, довольно бодро и как-то буднично произнесенная Машей, неожиданно растрогала очерствевшее в одиночестве сердце разведчика. Помимо воли глаза его увлажнились, и пытаясь скрыть захлестнувшее его волнение, он отвернулся в сторону, сделав вид, что разглядывает дерево. И собираясь в обратный путь, сидя в машине, граф предложил:
— А теперь, Мари, если не возражаешь, перейдем на «ты», идет?
В этот миг он включил магнитофон. Зазвучал хриплый голос: «Если друг оказался вдруг, и не друг и не враг, а так…»
— Не возражаю, Вадим Ильич! Только не сразу, непривычно мне это, — пролепетала взбудораженная Высоцким Маша, не скрывая мгновенно навернувшихся на глаза слез.
— Ладно, спешить не будем — ты не должна сию же минуту давать ответ. Не будь опрометчивой — характер-то у тебя ивлевский — узнаю Силантия Семеновича! Подумай хотя бы до завтра, Мари.
— Да нет же! Я все равно согласна — Ich kann nicht anders! [3]
— Ах, это Лютер произнес когда-то! — усмехнулся граф, — ладно, Маша, поедем обедать?
Они подошли к притаившемуся в лесной чаще старинному отелю «Вальдау», тыльной стороной обращенному к Семигорью, и устроились за столиком на балконе. Отсюда открывался панорамный вид на череду живописных неровных гор, возвышающихся над Рейном. А высоко в безоблачном небе парили два орла. Мимоза ощутила странную свою причастность к их полету. И чувство безграничной свободы, ранее неведомое ей, охватило ее в этот миг…
3
Я не могу иначе! (нем.)
Корф сознавал, что своим предложением-просьбой обрушил на хрупкие плечи Маши глыбу льда — выдержит ли она ее тяжесть? И решил дать ей время на размышления. Несколько ночей пролежала она в своей новой квартире с открытыми напролет глазами. Поначалу вспоминала даже о Вилли, как однажды звездной ночью он провожал ее после концерта Михаила Плетнева, игравшего в замке-музее Шопена и Шуберта. Переливы любимого Мимозой «Музыкального момента» продолжали звучать в ее романтичном сердце. Они шли по темным спящим улочкам, и только их шаги гулко раздавались в тиши средневекового городка. У дверей ее дома Герлинг долго молчал, потом вдруг спросил:
— А могли бы вы, Мари, развестись с мужем?
— Не знаю, — растерянно произнесла она.
Теперь же ее одолевали непрошеные мысли: а что, если бы я замуж за него вышла? Вот бы и мамочка моя обрадовалась, и не сверлила бы меня больше глупыми вопросами о женихах! Ведь Вилли — симпатичен, на редкость умен, ну а главное — благороден. Но… он — чужой…
Роившиеся вопросы о Корфе и доставшихся ему несметных богатствах терзали ее мозг. И в памяти вдруг всплыл рассказ Конрада Федоровича о графе Игнатьеве, знакомом ему по Парижу 20-х годов. В судьбе этого уникального человека Мими уловила сходство с жизнью Вадима Ильича.