Под розой

Рот. Красный. Губы. Тонкая кожа обтягивает мясо… И слова, которые из него извергаются… Ужасные слова.

— Ты хочешь сказать, что Симон… мужчина, которого ты считаешь моим отцом, что он утонул в море и тебе было на это наплевать? Ты ничего не сделала? Не позвонила его друзьям или родственникам? Неужели ты даже не расстроилась? Ни капельки?

Мама посмотрела на меня. Она была уже сильно пьяна. Она улыбнулась и медленно покачала головой:

— А что я могла еще сделать? Владелец моторки сообщил о произошедшем властям, я ответила на вопросы полиции, теперь это было их дело. И я не знала ни родственников, ни друзей Симона. Мы с ним жили только друг для друга. Мне никто не звонил и ничего не спрашивал. Может, его вынесло на берег, и он продолжает жить, только уже без меня. И без тебя тоже, если уж на то пошло. Ты, как всегда, винишь во всем только меня. А как же он? Он бросил меня, беременную, а ты его защищаешь! Защищаешь, хотя еще недавно даже не подозревала о его существовании!

У нее заплетался язык, но она продолжала пить. А у меня пропал голос, так что я могла только прошептать:

— Как он мог тебя бросить, если он умер?

— Он не умер! — В маме проснулась агрессия. — Делать мне больше нечего, как гоняться за сбежавшими мужиками. Нет, я не стала его искать. Я сделала кое-что получше. Я нашла тебе нового папу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что я нашла тебе нового папу. Твоего папу. Я сидела одна в этой дыре, которую Симон считал своей квартирой, и понимала, что не хочу гнить там всю жизнь одна с ребенком на руках, поэтому составила список подходящих кандидатов на роль мужа. Кстати, я даже встречалась какое-то время со своим спасителем, но из него папаша не получился бы. А жаль, ведь у него были деньги и он был красив. Наконец, я сделала выбор. Это был блондин, но примерно такого же телосложения, как Симон, так что подходил мне. А самое главное, он был доверчив. Из тех раболепных поклонников, что слонялись за мной повсюду, и мы даже были близки с ним пару раз, когда мне было скучно и нечем заняться. Последний раз я спала с ним за пару недель до встречи с Симоном. Я позвонила ему и предложила увидеться в ресторане. Он был без ума от счастья. Я выбрала шикарный ресторан, потому что знала, что он хорошо зарабатывает, и принарядилась. Мой выход животом вперед получился весьма эффектным. А он — он, конечно, удивился, а я разрыдалась и сказала, что когда забеременела, не хотела ему об этом говорить. У него, кажется, была тогда какая-то подружка, и я сказала какую-то чушь вроде того, что не хотела вставать между ними, но решила сохранить ребенка. И он… он обрадовался. Как я и рассчитывала. Он ничего не заподозрил. В какой-то момент я прижала его руку к своему животу и предложила: «Хочешь потрогать?». На удачу ты мне подыграла и начала лягаться. Вуаля!

Я посмотрела на маму. Вся ее агрессия куда-то исчезла. Она выглядела довольной, как кошка, наевшаяся сливок.

— Он ничего не заподозрил. Для него было совершенно естественно «взять на себя ответственность». Так что мы стали парой. Вскоре я переехала в его квартиру, которая была больше и лучше, чем у Симона. Потом родила ребенка. Если он в чем-то и сомневался, все подозрения испарились, стоило ему тебя увидеть. Он все время проводил с тобой. Через пару недель мы поженились. А теперь разводимся.

У меня внутри стоял такой же холод, как после разговора с Джоном. Мне было трудно дышать. Ужасные картины вставали у меня перед глазами. Мне хотелось вскочить и закричать, открыть рот и выпустить демонов на волю, но я не могла пошевелиться. Наконец произнесла механическим, как у робота, голосом:

— И ты все это время обманывала нас с папой? Почему ты не рассказала правду? Ведь я могла найти своего настоящего отца!

— Я и так немало для тебя сделала. Ты получила нового папашу. Еще лучше прежнего. Ни разу не слышала, чтобы ты на него жаловалась. Это я тебя не устраивала.

Сколько раз за эти годы она говорила мне, что я никчемная, странная… «Разве вы не видите, что Ева не такая как все? Скучная, бесцветная, примитивная, она совсем на меня не похожа». Я посмотрела на женщину на диване, красивую, но уже немолодую и пьяную, и подумала, что это она ненормальна, а не я. Она больна. Только этим можно объяснить то, что я от нее услышала.

— Мне пришлось нелегко, — сказала она. — Ты была отвратительным ребенком, ты всегда отталкивала меня и бежала к папе. А он… я и не подозревала, что он окажется таким занудой. Я думала, у нас все будет по-другому. Сама не понимаю, как я терпела его столько лет. А ведь это все ради тебя, Ева, подумай об этом. Если б не ты, я давно бы уже сделала ноги. Но теперь ты выросла, и мне больше не нужно о тебе думать. Теперь я могу свалить. Наконец-то. Ты достаточно взрослая, чтобы сама о себе позаботиться. Я сделала для тебя все, что могла.

Она встала с дивана, подошла к окну и выглянула на улицу. Уже стемнело, но на небе светились звезды и полная луна. Только сейчас я заметила, что луна полная, а значит, все монстры проснулись.

— Я должна быть тебе благодарна?! — вырвалось у меня.

Я тоже поднялась и подошла к камину. Там на полке стояла Дева Мария, на белом мраморе играли отблески пламени. Она была как живая. И улыбалась. Мария, Матерь Божья, улыбалась. Мама повернулась ко мне. Она тоже улыбалась.

— Конечно, ты должна быть мне благодарна. Особенно теперь. За то, что у вас с Джоном ничего не вышло.

Имени Джона, слетевшего с ее губ, было достаточно, чтобы меня затошнило. Внезапная боль пронзила мне живот, и я почувствовала теплую влагу между ног.

— Что ты имеешь в виду?

Губы улыбнулись.

— Быть женой моряка и махать платочком с пристани — не для тебя. Я тоже чуть не совершила подобную ошибку, и видишь, что из этого вышло. Сидеть на суше и растить детей, пока твой мужик месяцами торчит где-то в море, а потом приезжает домой и делает тебе нового ребенка — разве это жизнь? Ты же у нас умная, интересуешься математикой. Так я Джону и сказала, и он оказался достаточно умен, чтобы понять меня правильно. С такими парнями можно весело провести время, но с ними нельзя планировать будущее, дорогая, поверь мне.

Я молча смотрела не нее. В такие вечера из леса выходили зайцы, и один из них сидел за окном и слушал наш разговор. Нос у него подрагивал, наверное, снова подул ветер. Ветки грустно шелестели и хлестали друг друга по спине под темными, странной формы облаками.

— Когда ты с ним разговаривала?

— В Лондоне, перед Рождеством. У меня был его номер, я позвонила, и он оказался дома. Мы встретились, и я ему все высказала. Что такая жизнь не для тебя. Что он должен подумать о тебе, если ты ему небезразлична. Полагаю, он меня правильно понял.

Я смогла выдавить из себя только один вопрос. Самый легкий:

— Как ты узнала его номер?

Мама улыбнулась. Такой я ее и запомнила. Красивой. Светлые волосы распущены по плечам. Красные губы. Смеющиеся глаза. Морщины и старую уродливую кофту скрывала темнота.

— Как же ты наивна, Ева! Откуда, по-твоему, у женщины возьмется телефон мужчины? Я же говорю: не стоит по нему плакать. Ни один мужик того не стоит! Неужели он был настолько хорош в постели? И что бы ты делала в этой Англии? Я хотела тебе только добра. Я же твоя мама. Окажись я на твоем месте, справилась бы. Я всегда была сильной и не боялась пробовать новое. Меня трудно запугать. Но ты… Ты пугливый мышонок, Ева, ты трусиха, ты боишься жизни!

Я видела только ее рот. Как он открывается, чтобы излить желчь. И я поняла — момент настал. Я должна заставить ее замолчать. Навсегда. Помоги мне, Дева Мария! Мне страшно. Я боюсь. Я взяла статуэтку и опустила ее на этот рот с силой, какой в себе и не подозревала. Я слышала, как где-то хлопнула дверь. Статуэтка описала в воздухе дугу и попала в цель. Мама даже не успела испугаться. Я промахнулась мимо рта и попала ей в лоб, и колени у нее подкосились. Она ударилась спиной о подоконник и рухнула на пол, так и не издав ни звука.

Несколько минут я стояла и смотрела на нее. Она лежала на спине, прикрыв глаза. Один висок вдавился, как на яйце, ударившемся об пол, из раны текла тонкая струйка крови. Я упала рядом с ней на колени и увидела, что она без сознания, но еще дышит. Рот у нее был приоткрыт. Мне представилась возможность сделать то, чего я так долго ждала. Мама никогда меня не полюбит. Но я ее люблю — по-своему, но люблю, особенно, когда она молчит, и ее слова больше не могут причинить мне боли.

Бледные бутоны роз мало напоминали цветы, но лепестки были свежими и упругими, и их было довольно много. Я посмотрела на луну за окном и начала обрывать лепестки один за другим и засовывать маме в рот. Она не сопротивлялась: я легко открывала ей рот и запихивала внутрь лепестки. Я продолжала совать эти нежные, тонкие лепестки, пока рот не заполнился целиком. Последние лепестки свисали на подбородок. Мама выглядела удивленной. Мне показалось, что я слышу какой-то звук, но его заглушил крик птицы за окном. Я пошла в кухню, налила себе чашку чая и взяла свежую булочку. И села с мамой рядом. Сколько я там просидела? Час? Или всю ночь? Я смотрела на нее и видела, как она красива, как она улыбается лепестками роз и как эти лепестки заполняют пустоту внутри нее, как она ест розовые лепестки, дышит розами, пьет их нектар, как вся она заполняется нежными, тонкими, душистыми лепестками. Я сидела рядом. Пока ее дыхание не остановилось. Пока сердце не перестало биться под моей ладонью, прижатой к ее груди.