Под звездами

Шпагин поглядел на часы: до начала артподготовки оставалось восемь минут.

Солнце вырвалось из тумана и засияло над лесом, словно огромный медный щит. Однообразная снежная равнина преобразилась, будто на нее набросили тончайшую сеть из сверкающих нитей. Снег ожил, заиграл светом, как зыбкая поверхность моря в яркий, знойный день.

Туман начал редеть и рассеиваться, на линии немецких, траншей стали отчетливо видны холмики блиндажей с бледными белыми дымками, медленно поднимавшимися над ними.

Солдаты сгрудились вокруг Шпагина, вопросительно глядя на него. А он смотрел на часы и отсчитывал:

— Шесть минут... пять минут... четыре минуты...

Стрелки часов двигались так медленно, что казалось, они застыли на месте, и только юркая секундная стрелка прыгала по циферблату, показывая, что часы идут. Шпагин почти осязаемо ощутил, как мимо него, словно громадная река, все медленнее и медленнее текло время и, наконец, остановилось.

— Все... Начинается, — тихо проговорил он.

Затаив дыхание и слушая биение своих сердец, солдаты повернули лица в сторону немецких траншей, словно стрельба должна была последовать оттуда. Несколько секунд была такая тишина, что, когда за обшивкой траншей вдруг с шумом осыпалась земля, все невольно обернулись назад.

И вдруг неожиданно все вздрогнули, хотя напряженно ожидали этого мгновения — воздух рванул резкий пушечный выстрел. И не успел снаряд просвистеть над головами, как сразу со всех сторон ударили сотни, может быть, тысячи орудий, земля задрожала, казалось, исполинские горы рушились на небе и циклопические обломки лавиной посыпались сверху — и началось!

Воздух дрожал и вибрировал от ужасающего, непрерывного грохота, сотрясающего землю; из этого грохота выделялись низкие звуки выстрелов мощных гаубиц: бу-бу-бу-бу-бу — словно кто-то огромный неистово колотил в кожу гигантского барабана. Разрывы громадными снопами черной земли, дыма и пламени взлетали в деревне Изварино. Через несколько минут деревни не стало видно: и ее, и все окружающее заволокло черно-синим дымом, возбуждающе пахнущим озоном, порохом и сырой землей. Облака дыма медленно ползли над полем, поднимались вверх и скоро закрыли солнце — казалось, на землю снова спустились сумерки. Мрачное темное небо прорезывали стаи реактивных снарядов с длинными хвостами пламени позади, их громоподобный рев вливался в общую какофонию звуков. Ушам было больно от непрекращающихся ударов упругого воздуха.

Саперы выбрались из траншеи и побежали вперед, волоча за собой салазки со взрывчаткой.

А затем над самой головой — так, что все невольно пригнулись — с победным ревом промчались, широко распластав громадные черные крылья, десятки штурмовиков и, стремительно уменьшаясь в размерах, исчезли в дыму, в стороне немецких позиций. Вслед за этим из хаоса звуков выделились мощные, глухие разрывы бомб, потрясшие землю.

— А-а-а, наши пошли! — каким-то неистовым голосом закричал Подовинников и закружил автомат над годовой.

Шпагин но слышал, что прокричал Подовинников, хотя стоял рядом с ним, он видел только его широко раскрытый рот, исступленна восторженное лицо. Он схватил Подовинникова за плечи, обнял и тоже закричал во всю мочь:

— Хорошо, Петя, хорошо! Даем жару фашистам!

Солдаты, потрясенные ураганом огня и металла, бушевавшим перед их глазами, гордые сознанием слитности с этой титанической силой оружия, поднялись из траншей. Только сейчас Шпагин увидел, как много солдат было здесь, они что-то кричали, размахивали руками, куда-то показывали, подняв кверху автоматы, пускали в дымное небо очереди трассирующих нуль.

Шпагин посмотрел на часы: артподготовка подходила к концу.

«Неужели что-нибудь может уцелеть после этого шквала смерти?» — подумал он и побежал по траншее к первому взводу: его беспокоило, как справится с атакой Хлудов.

Он увидел Хлудова еще издали. В расстегнутом полушубке, тот размахивал пистолетом над головой и кричал срывающимся хриплым голосом:

— Кто не поднимется в атаку — на месте застрелю!

Шпагин подбежал к Хлудову, схватил его за руку и с силой опустил ее вниз.

— Бросьте это! Многовато для храбрости хватили! Так и своего от немца не отличишь!

Хлудов исподлобья глядел на Шпагина, облизывая сухие губы, и молча, но упорно пытался вырвать руку.

Шпагин отнял у него пистолет.

— Н-ничего... все... все в порядке... товарищ ротный... Сейчас в атаку идем, — пробормотал Хлудов, навалился животом на край окопа, с трудом вылез из него, встал на ноги и хрипло закричал:

— Ребята... слушай меня... за мной, вперед!

— Не сейчас! — Шпагин злобно стащил Хлудова назад, тот мешком упал на дно траншеи.

— Молев! — приказал Шпагин. — Принимай команду над взводом! И Хлудов пусть идет!

— Есть принять команду над взводом, — хмуро проговорил Молев, вытянувшись перед Шпагиным, и добавил негромко: — Он ничего, обойдется... В первый раз идет.

Шпагин взглянул на Хлудова: тот сидел на корточках, улыбался бессмысленной и жалкой улыбкой, глядя себе под ноги и покачивая непокрытой, с комочками снега в волосах головой. Солдаты угрюмо и неодобрительно молчали. Молев поднял шапку и надел на Хлудова.

— Все слышали: Молев командует взводом! — И Шпагин побежал назад.

Едва он успел добежать до взвода Подовинникова, как сзади послышался нарастающий, со свистом и завыванием, оглушительный рев танковых моторов.

— Танки идут, приготовиться! закричал Шпагин и почувствовал, как сердце его заколотилось.

И вот, с треском подминая под гусеницы молодой осинник, грохотом и лязгом заглушая артиллерийскую канонаду, кланяясь на ухабах длинными стволами пушек, из лесу на полном ходу вырвались Т-34. На их башнях белой краской по трафарету было выведено: «Тамбовский колхозник», а на многих еще от руки добавлено: «За Родину!», «Смерть гитлеровским захватчикам!», «На разгром врага!». На башне переднего танка укреплено древко с широким алым полотнищем. Оно упруго развевается на ветру и вспыхивает красным пламенем в прорывающихся сквозь дым лучах утреннего солнца. На машинах, густо облепив башни, сидят и лежат саперы в белых маскхалатах. Первая группа танков переваливает через траншеи, за нею, в облаках сверкающей снежной пыли и черного дыма, выбрасывая из-под гусениц комья снега, мчатся одна за другой все новые и новые машины.

Шпагин увидел, как гроздья зеленых ракет, рассыпая за собой длинные хвосты огненных искр, взметнулись в небо, затянутое пеленою серого дыма. Не раздумывая, повинуясь какому-то безотчетному порыву, он выскочил из окопа, на миг оглянулся назад, окинув взглядом траншею, из которой на всем протяжении густо выбирались солдаты, поднял вверх автомат, крикнул изменившимся, звонким голосом: «Вперед, за Родину!» — и побежал вперед, потрясая поднятым над головой автоматом.

Это была решающая минута. На всем участке наступления пехота поднялась в атаку, и нервное напряжение, нараставшее в течение многих дней, вдруг разрешилось в тысячеголосом, потрясающей силы, крике «ура», слившемся с громом артиллерийской канонады. Сотни телефонистов и наблюдателей в этот момент радостно закричали в трубки: