Подопечный

Клавка бесцеремонно разрушила и это видение.

Протяжный и смачный поцелуй возвестил всему Зареченскому району, что безработная и незамужняя девка Клака, тридцати лет от роду и росту под метр восемьдесят, наконец-то встретила свою очередную любовь и не отдаст ее никому. Разве что гробовщикам или районному хирургу.

И что самое интересное! Я тоже понял, что отвязаться от Клавки так просто не получиться. И я, здоровый бугай, влип в это дерьмо как… Идиот. По буквам и с расстановочкой. Кончилась жизнь беззаботная. Наступает прессинг и тирания. И никто не вспомнит, что был такой парень — Васек Веселов. Ну я и…

— А теперь за мной, касатик…

И не было в этом голосе просьбы. Только приказ.

Обреченно вздохнув, я, подцепленный железными ручищами новой подруги, покорно поковылял рядом. А в голове замельтешили черные замыслы избавления.

Нет, ребята! Я не тюфяк деревенский. И уж отмахнуться от Клавки смог бы. Но бить женщину? Я хоть и в дерене родился, но тож кое чего понимаю в джентльменстве. За это меня в деревне и любят. И в армию потому не призвали. Кстати, занятная история получилась с этой армией.

Лет десять назад, когда повесточку принесли, я весь колхоз на уши поставил. В смысле, загулял на последок. По страшному.

Дошло такое дело до самого председателя. Тот сразу собрание собирать. Так мол и так, нельзя парня в армию пущать. Колхозу он нужнее.

Я на том собрании тоже присутствовал. В хлам. Но все отчетливо помню.

Вот значит. И поперся председатель во главе делегации из знатных комбайнеров и доярок в район. Меня конечно с собой прихватили. На подводе. Нетранспортабелен был.

Сразу к комиссару. В кабинет. Всей толпой. А вы видели толпу, состоящую из знатных колхозников? От одних навозом несет, а от других солярой за версту разит. Да я еще со страшным перегаром.

Завалились мы, эдак человек двадцать в кабинет. Меня в угол прислонили, а сами к комиссару.

Сидит. С погонами. Глаза — во! Рот нараспашку. Потом опомнился. Стал охрану звать. На испуг хотел взять.

Но председатель быстренько ситуацию прояснил. Мол, парень для деревни, как премьер-министр для страны. И под стол комиссару сумки полные. Звенящие. Всей деревней собирали. Месячный запас, так сказать.

Комиссар сразу вник в положение дел, закивал, за поддакивал. Кликнул офицеров своих. Вот значит, говорит, с парнем требуется разобраться. Он мол, во всем районе один такой. И профессия у него дюже для нашей родной родины редкая. И ценная. Без него колхоз пропадет. К тому ж один парнишка растет. (Это правда была. Моманька моя, когда рожала, померла. А папашка после того дня запил и вскорости нашли его в канаве…)

Ну что, говорит комиссар, делать станем?

Офицеры его погалдели, пошептались, а потом решение вынесли.

Один говорит:

— В бронетанковых войсках данный призывник служить не может по причине большого роста. Негоден.

Второй:

— В летчики тож не годиться. Он же весь протирочный спирт продышит. Ну его на хрен.

В пехоту то ж не подошел.

Мужик с тремя звездами, зеленый весь, как елка, четко заявил, что на таких амбалах армия запросто вылетит в трубу. Не накормишь и не обуешь.

Но убедительнее всех сказал молодой лейтенантик.

— Данный индивидуум, — а сам весь разволновался, раскраснелся, — Внесет в Вооруженные Силы беспорядок и сумятицу. Дедовщина с его комплекцией ему не страшна, а то глядишь наоборот, дембелей вообще не останется. Не нужон он нам. Вооруженные наши доблестные Силы обойдутся без него.

Я уж разобидеться хотел, да председатель вовремя меня под руки выволок на улицу. Обратно на телегу и прямиком в деревню.

Так я в армию и не попал. Да и куда мне. Всего то шесть классов. Из седьмого выперли. Директор школы застукал меня на сеновале со своей дочкой в непотребном виде. Что там было…!

У нас же не как в американской рекламе. Да знаете вы! Эт когда парень покупает в аптеке изделие номер два по нашему, а аптекарь желает ему приятно провести время. А потом парнишка с кралей своей появляется у нее дома, и она папаше-аптекарю представляет ухажера своего. А аптекарь с газетой. Чуть с кресла не взбрыкнулся.

Дурная реклама. Но со смыслом. Прежде чем по девкам шляться да в гости переться, узнай наперво, кто папаша.

Так о чем это я? Да! Из школы вылетел, плюнул и пошел работать. Зато профессия у меня действительно знатная. Эт да! Во всем районе я один такой и есть. Незаменимый и единственный. Что за работа? А я не говорил еще?

Во блин, с Клавкой и не про такое забыть можно. По научному назвать, аль как? Ага. Ну тогда я… этот… как его — скрещиватель крупного рогатого скота. Так сам председатель говаривал. А я ему верю. Председатель дурного не скажет. Жаль конечно, что пока он там в больнице валяется, колхоз расформировали. Но на мне это не отразилось. Быки и коровы, они как хотели, так, стало быть, без существенных изменений.

— Вась! — Клавка снова выкобениваеться. Думу думать не дает, — А свадьба когда?

Я сделал вид, что споткнулся на кочке. Вот разобрало. Они ж бабы от чего сейчас дурные? Насмотрятся сериалов и хотят как там. Красиво и с чувством.

— Вася!

— Покумекать надо.

А что кумекать? Надо спасаться, а то затянет.

— Вот и хорошо, — Клавка моментально успокоилась и уже до самого клуба шла молча. За что мне и нравятся дурные девки.

Я не то чтоб баб не люблю. Я ж все таки мужик. Да и работа настраивает. Но… По секрету великому…

Есть у нас в деревне одна дивчина. Любавой зовут. Вот уж по ком тоскую. Как увижу — сердце щемит.

Волосы — во! Глаза — вот такие! Ресницы — как… душа замирает. Да и все остальное на месте. Ну понятно, да?

Но не с моим образованием в калачный ряд лезть. К Любаве и не такие мужики заворот делали. Но никого не подпускает. Хоть тресни. У нее, в отличии от Клавки, другой свих. Какая-то она сама в себе. Задумчивая. Странная. Все на звезды смотрит, да книжки умные почитывает. Я к ней, правда и не подходил. Чё зря стараться. А уж после сегодняшнего совсем в глаза не взглянуть. И как жить то? Убью я Клавку…

В клуб мы ввалились под гробовую тишину и обширную, во все зубы, Клавкину улыбку.

— Ну чё уставились, козлы? Влюбленных не видели?

При этих словах я сделал вид, что запнулся о табуретку.

— Стоять!— Клавка подтянула меня к себе и сквозь зубы бросила остальным, — А ежели кто улыбнется, враз изувечу.

Желающих возмутиться не нашлось. Все сразу как то засуетились, замельтешили. Кто в сортир надумал, кто на улицу папироску подымить. А кто в пол уткнулся. Половицы полусгнившие разглядывать.