Подумать только

— Пойдём, — вяло согласился лингвист. — Хотя куда нам теперь идти?

— Вставай, кому говорят! Или мы уходим без тебя.

Николай сплюнул на землю всё накопившееся за день раздражение и добавил вполголоса:

— Учёные, м-мать вашу!

Солнце едва пробивалось сквозь мощный щит листвы, и Скопинцев лишь приблизительно мог определить время суток. Впрочем, не очень-то это его и интересовало. А вот узнать, сколько они уже топают по лесу без отдыха, было бы не лишним. Коммуникаторы так и не ожили, наручных часов никто в экспедиции не носил, оставалось полагаться лишь на собственные ощущения. А они подсказывали, что пора объявить привал.

Он остановился, прислушался — вроде тихо — и устало опустился на землю, прислонившись спиной к стволу хвойной пальмы, (сначала внимательно осмотрев его — а как же иначе!)

— Всё, ребята, отдыхаем.

Разумеется, в джунглях не бывает настоящей тишины. Тем более, когда сквозь чащу пробирается группа людей. Встревожено перекликаются на ветвях птицы, истерически орут обезьяны, попискивают мелкие грызуны. Но звуков погони сейчас действительно слышно не было. Даже странно немного, ведь гутре не очень-то и скрывали, что идут по их следу. Скорее даже наоборот — стучали на ходу в тамтамы, дудели в морские раковины, громко перекликались. Совсем как на облавной охоте, когда дичь гонят на укрывшихся в засаде стрелков.

Собственно, так оно и есть на самом деле. И охотятся гутре нынче не какого-нибудь, а именно на Скопинцева и двух его друзей. Николай прекрасно понимал это и старался уходить не в том направлении, куда его подталкивали загонщики. Похоже, и на этот раз удалось прорваться сквозь облавную цепь, но долго так продолжаться не может. Эдсель совсем плох.

Подумать только, всего каких-то два дня назад они искренне считали Эгипан райским уголком! Правда, никто раньше так долго не прогуливался пешком по лесу, но всё равно ни сам Николай, ни его спутники даже не подозревали, какие опасности подстерегают их в джунглях. Знай они обо всём заранее, скорее всего, выбрали бы другой маршрут бегства. Но уж больно соблазнительной казалась идея отсидеться в лесной чаще, где столько удобных мест для тайного логова и совсем нет крупных хищников.

Но и без крупных пришлось несладко. Когда у вас из оружия имеются только два ножа на троих и кое-как заострённые палки, то даже от стаи диких кроликов отбиться — уже проблематично. Впрочем, от кроликов у этих тварей одно лишь название и ещё уши. А так — ростом со взрослую овчарку, когти — как у рыси, а уж зубы… Палку Николаю они в конце концов перекусили, пришлось новую вырезать. Но, в общем-то, обошлось — пара царапин, разорванный рукав комбинезона и потерянная в драке походная аптечка. Вот её-то как раз жалко. Осталась всего одна, у Эспиносы, да и ту успели наполовину раздербанить, ещё до того, как Эдсель напоролся на колючку.

Глупо, конечно, получилось, но кто ж мог предположить? И так осторожничали — дальше некуда. Когда видишь перед собой какую-нибудь необычную живность, напрягаешься чисто инстинктивно. А тут — сидит на ветке птичка-невеличка, щебечет о чём-то, и вдруг оборачивается змеёй. Это у неё, оказывается, маскировка такая — яркие наросты на голове, издали напоминающие перья, клюв совсем птичий и голосок, как у какой-нибудь перепёлки. А в клюве — вот такенные клыки. Но это уже потом выяснилось, когда змеюгу палками забили. А сначала Маркос лишь каким-то шестым чувством заподозрил неладное и вовремя отпрыгнул в сторону.

Или, допустим, ленивец. Ему ведь лениться положено, висеть на дереве и дважды в день позу менять для разнообразия. И уж ни в коем случае не бросаться на случайных прохожих, оставив глубокую борозду на пластиковом корпусе фонарика, которым Николай в последний момент успел прикрыться. Неудивительно, что после таких происшествий хочется как-то себя взбодрить. Например, попробовать на вкус красивые, тёмно-красные ягоды с соседнего, совсем уж безобидного куста. Разве ж запретишь, если ребята уже больше суток ничего не ели? И откуда бедняга Эдсель мог знать, что в листве нижних веток прячутся десятисантиметровые шипы? Да не простые, а с микроскопическим сквозным каналом внутри.

Николая, когда он выдернул колючку из бедра механика и как следует её рассмотрел, сразу в пот бросило. Такие дырочки просто так, для красоты, образоваться не могут, зато через них очень удобно яд впрыскивать. Но анализатор из аптечки — как он уцелел-то во всех передрягах? — ничего подозрительного не показал. Да если бы и показал, набор медикаментов-то — дежурный, на все случаи жизни, и, как следствие, ничего полезного в данном конкретном случае. Ну, вкололи Эдселю общеукрепляющее и комплексный антибиотик, смазали ранку скинопластом — и всё, больше помочь нечем. И весь вечер механик держался молодцом. Чуть прихрамывал, но шёл вперёд наравне со всеми. Николай уже решил было, что напрасно тревожился. До самого утра так думал…

Конечно, на третьи сутки похода все уже выглядели неважно. Аристократизм Эспиносы под толстым слоем грязи на комбинезоне больше не просвечивал, волосы спутались, превратились в чёрную, неприятную на вид мочалку, зрачки глаз нездорово расширились, и взгляд слегка отдавал безумием. Своего лица Скопинцев, слава богу, видеть не мог. Тоже, должно быть, ещё та мумия. Но они с лингвистом всего лишь устали. Чудовищно, нечеловечески, но не смертельно.

А Эдсель просто умирал. Медленно и наверняка мучительно. Щёки ввалились так, словно из него выкачали воздух. Когда-то круглое, румяное лицо посерело, губы почернели, а глаза механик упорно зажмуривал, стараясь не показывать, как ему больно. Но тут уж показывай — не показывай… А на распухшую ногу Николай сам не мог смотреть без боли.

Тем не менее, Эдсель встал. И проковылял вместе со всеми три часа, или сколько там они на самом деле шли. Стиснув зубы, ни разу не ответив ни на один вопрос, чтобы невольным стоном не выдать себя. А Скопинцев продолжал с ним разговаривать, даже покрикивать — давай, мол, пошевеливайся. Жестоко, наверное, но только так он мог показать, что не считает механика безнадежно больным. И если бы кто-то сказал ему, что он не прав, что надо было поступить иначе, Николай не стал бы спорить. Разве можно спорить с человеком, который точно знает, как вести себя с умирающим другом? Скопинцев не знал, хотя и видел смерть неоднократно.

Вот и сейчас он только спросил: «Эдсель, ты как?», дождался молчаливого кивка и удовлетворённо прикрыл глаза. Николай ещё успел подумать, что засыпать сейчас никак нельзя. А то выскочит из зарослей какой-нибудь хищник, и Эспиноса один не сможет с ним справиться. Подумал, что нельзя засыпать, и заснул. Провалился в тяжёлое, не дающее отдыха забытьё, и в нём продолжая отбиваться от кошмарных монстров.

Возможно, бредовые видения даже сослужили ему добрую службу. Когда Скопинцев очнулся, разбуженный треском ломающихся веток и глухими, сдавленными криками, он уже был готов к борьбе. Пожалуй, он даже не сразу понял, что это не продолжение сна. Потому что в реальности такие чудища существовать попросту не могут. Во всяком случае, не на суше. Огромный, метров в пять высотой, грязно-зелёный с фиолетовыми пятнами спрут обвил щупальцами грудь и шею Эспиносы и тащил лингвиста к разинутой пасти. Зубов в ней Николай не разглядел, но это не имело значения, поскольку человек легко проходил в неё целиком. То есть, ещё не проходил, но с каждым мгновением приближался.

Скопинцев нащупал на поясе нож и с громким матерным криком бросился на помощь товарищу. Первый удар прошёл по щупальцу вскользь и не причинил заметного вреда. Пришлось ухватиться за обжигающую, омерзительно пахнущую гнилой капустой конечность чудовища и снова попытаться проткнуть его лезвием. Третья попытка оказалась удачной. Щупальце дёрнулось от боли, Николай соскользнул с него и улетел в колючие кусты, росшие шагах в двадцати от места борьбы. Эспиноса воспользовался тем, что чудовище ослабило хватку, и освободился из его объятий. При этом, правда, тоже пролетел немалое расстояние и приземлился на другом краю поляны.