Подвиг
Шрифт:
— Уезжай скорее, — сказала она, — только за сердце тянешь…
У нее было такое трогательное, заплаканное лицо, что хотелось ее погладить.
— Лушка, хитрая ты, лицемерка…
Она проводила меня до реки. Каючники с пением налегли на багры, и длинная плоскодонная лодка двинулась вперед по протоке.
В районе я начал готовиться к переводу в низовья.
Все складывалось удачно. Рыбтрест открывал торговую точку в протоке. Имелось место приемщика. Контора без возражений согласилась отпустить меня, так как штаты регистраторов были сильно сокращены.
Я испытывал своего рода лихорадку,
Дня через три, вечером, меня зазвал к себе ужинать Сашка Решлевский — тот, что был раньше начальником ходжа-бергенского угрозыска. Он был своего рода знаменитостью в здешнем масштабе — один из парней, которые на «ты» со всеми, что называется, компанейский, рубаха-парень, тончайший знаток всех анекдотов, бывший комиссар штаба армии, с трудом привыкавший к мирной жизни, парень, который, как он говорил о себе, всосал советскую власть с молоком и за нее «жизнь отдаст плюс годовое жалованье». Я всегда робел в его присутствии, но старался этого не показывать.
Встретив меня на улице, Решлевский сказал:
— Здоровеньки булы! Откуда? С низовья? Молодец, парень! Полируешься! Приобретаешь лоск! Пойдем ко мне, потолкуем, посидим.
При первых же моих словах о переезде на протоку Решлевский насторожился.
— Ну-ка, ну-ка… — сказал он, поводя носом, словно почуял в воздухе неприятный запах. — Выкладывай, Игнатьев, что это за план…
Я рассказал о том, что мне нравится жизнь на реке, что я просил перевести меня в низовья.
— Не советую ехать, — сказал Решлевский, — это семеновское казачье — все кулаки, честное слово, настоящие бандиты…
— Не все же! — сказал я.
— Половина народа — бандиты, имей это в виду. Я жил в тугае четыре месяца.
— Там кое-кого повыселяли — знаешь это?
— Повыселяли больших — маленькие остались. Одних родственников Честнова там, дорогой мой, шесть домов. Да откуда у тебя мысль эта явилась — перебраться на протоку?
Я что-то солгал не совсем внятное.
— Они тебя заманивают, дурак, — сказал Решлевский соболезнующим голосом, — ты, балда, развесил уши! Советская власть им не верит, а они хотят иметь человека, через которого можно узнавать о намерениях наших и о переездах. Ты что — подкулачника играть хочешь? Вот, говорят, Честнов с бандой появился в камышах. Убьют тебя там ни за грош…
— Этого я не боюсь…
— Скажи пожалуйста! Не боишься! Убьют и спасибо не скажут. Понял? Они ходят по болоту на плетеных лыжах, чтобы не оставлять следов. Попробуй-ка, разыщи их! На днях опять было нападение на почту. Ни в коем случае не можешь ехать… Где ты жил в Семеновской?
— Я угол снимал у Тужилкиных, — растерянно сказал я.
— Знаю их хорошо! — воскликнул Решлевский. — Их там свояк или — как это сказать? — дяди третий племянник был Честнова коновод. Это они тебя уговорили там поселиться?..
— Скажи, а с Лушкой Филеновой ты знаком?
Он бросил на меня быстрый взгляд.
— Ты откуда ее знаешь?
Я рассказал о встречах в тугае, о нашей быстро возникшей дружбе. С каждым моим словом Решлевский делался серьезнее.
— Так что выхода нет, придется ехать в Семеновскую, — закончил я рассказ.
— Все
сказал?— Все.
— Ну, теперь заткнись и слушай! — резко сказал Решлевский. — Слушай и мотай на ус. Я нарочно не перебивал, чтобы дать тебе выговориться. Никуда ты не поедешь. Филенова — первая шлюха со всей Аму-Дарьи.
— Врешь ты, не может быть…
У меня от волнения перехватило горло. Кровь ударила мне в голову. Мне стало жарко. Чтобы скрыть волнение, я очень громко заговорил:
— Ты что о ней знаешь?
— Не волнуйся, — сказал он, так же повышая голос. — Сам виноват. Развел телячьи нежности с кулачкой.
— Она не кулачка. Она сирота, работает с детства.
— У кулаков, правда? — сказал Решлевский.
— Что?
— У кулаков, говорю, работает. И ты с ней тянешься в одну упряжку.
— Именно о ней, — закричал я, — именно о ней — можешь мне что-нибудь сказать?
— Не кипятись, — сказал Решлевский, — я тоже умею кипятиться.
— Так я могу сказать, что считаю твои поступки грязными… не по-советски… — сказал я, вставая. — Ты там получил отбой и теперь хочешь на девку клеветать. Это у тебя не выйдет. Понятно? Не получится!
— Смотри, — сказал он, — я тебя предупредил, а там как хочешь.
Я вышел не прощаясь и вернулся домой, стараясь заглушить сомнения, поднятые во мне словами Решлевского.
Всю ночь я провел без сна. Лежа в постели, я обдумывал слова Решлевского. Я был в том возрасте, когда не существует переходных ступеней между чувствами — уже в тот момент, когда я кричал на Решлевского, мной владели противоположные чувства: гнев сменялся неуверенностью. Я был почти убежден в правоте Решлевского, хотя все еще его ненавидел.
Я восстанавливал в памяти всё слова Луши, ее «ты мой не первый и не второй», ее странное поведение…
Я вставал и окатывал голову водой, колеблясь между отчаянием и злобой. Перед рассветом я оделся и пошел бродить по темным улицам города. Понемногу я овладел собой, стараясь думать трезво и грубо.
«Лживая дрянь, проститутка, кулачка! Я был мальчишкой и слюнтяем! Она водила меня по болотной тропинке, навстречу своей банде… Думала ли она открыться мне? Быть может, она меня и вправду любила?.. Или надеялась сделать меня честновским подручным?.. Да нет. Она меня не любила…»
Я ходил по городу и по ближним хлопковым полям до десяти часов. Потом я пришел на службу разбитый и опустошенный и работал над отчетом, подводя итоги этнографическому обследованию реки.
Начальник спросил, еду ли я в протоку.
— Нет, — сказал я, насколько мог спокойно, — решил, что не стоит. Нет охоты закапываться в камыши.
— И верно, — сказал начальник, — я сам удивлялся вашей просьбе.
В обеденный перерыв я вышел из канцелярии и встретил на улице Решлевского.
— Ну, ты привел мозги в порядок? — спросил он как ни в чем не бывало.
— Не сердись. Я знаю, ты человек боевой, иначе ты не мог говорить.
— А я на тебя и не сержусь, — сказал он, — сегодня утром я как раз говорил с одним ответственным человеком о твоем деле. Знаешь что?.. Можешь ехать в общем… Мы все обсудили. О политическом лице Филеновой точных, проверенных фактов нет. Ты парень крепкий… Раз самолюбия не имеешь — поезжай, конечно…