Подводные мастера

Меня заперли сюда, чтобы я не заболел кессонной болезнью, так как с глубины был поднят без выдержек. В камеру стали накачивать воздух, как будто я всё еще находился на дне. И даже пистолет был тут же, со мной. Не было только акулы.

А потом в окошко ко мне заглядывал Никитушкин и кричал в телефонную трубку: «Тридцать, двадцать пять, восемнадцать…» Это он убавлял мне глубину. Я смотрел в зеленоватое стекло камеры и видел, как по палубе перекатывались морские волны, в окно била вода, и мне казалось, будто я действительно поднимаюсь с глубины.

Корабль качало, и я держался за скамейку. Подо мной стучали машины.

Я взял трубку и спросил Никитушкина:

— Что станет с акулой, если ей в брюхо залепить железный болт? Зарастет или нет?

— Что? Что? — спросил вдруг голос Подшивалова. — Сейчас пришлю к тебе доктора Цветкова!

Он подумал, что я заболел кессонной болезнью и у меня начинается бред. Я сразу приумолк и молчал, пока «глубина» не стала ноль. Тогда открыли крышку камеры и выпустили меня.

Доктор Цветков пощупал мой пульс и сказал: «В порядке», а Подшивалов спросил, как легли понтоны.

Я не знал, что ему ответить.

В клубах ила, поднятого акулой, я только видел, как в понтон сквозь маленькое отверстие открытого крана стремительно вливалась вода.

— В порядке, — сказал я. — По моему борту легло четыре понтона.

— И у Никитушкина четыре, — сказал Подшивалов. — Значит, все восемь на месте.

Шторм продолжался. Мы не выходили из порта. А я мечтал об охоте на новую акулу и даже припрятал запасной болтик. «А та, может быть, лежит уже мертвая на грунте», — думал я.

Едва дождался я, когда кончится шторм. Только через два дня мы вышли из порта в море к буйку, которым были обозначены затонувший корабль и приготовленные возле него понтоны.

Пришли мы на место, спустили водолазов. И тут началось самое удивительное. Такого еще никогда не было в жизни нашего отряда. Даже самый хладнокровный среди водолазов — старшина Подшивалов из бледнобронзового превратился в медно-красного, и по лицу пошли пятна. Водолазы обнаружили на дне пропажу понтона. Было восемь, стало семь.

— Что? — кричал Подшивалов диким голосом. — Исчез? Украли? Да ведь в нем с водой двести тонн веса. Не срами! Ищи, а то подниму с грунта и отправлю в больницу.

Обыскивать дно спустились чуть ли не все водолазы. Горячка началась под водой, пар пошел от разведчиков.

Никитушкин в поисках понтона легко летал над водорослями, и казалось, что его тело ничего не весит, — так умело он отрегулировал воздух в костюме и так хорошо были подтянуты подхвостником его груза. Быстро травя с руки кольца шланга и сигнала, он проносился над грунтом, как будто бежал по земле. Он то летел над водорослями наперерез течению, то вдруг падал на грунт и шел по водорослям. Пузырьки летели из-под его ног, точно и на калошах, как на шлеме, у него были золотники. Это пузырила шоколадная водоросль — фукус, лопались ее плавательные бугорки на стебле. Его даже раз накрыла своим огромным грибом хищная красная медуза со щупальцами, длинными, как у осьминога, но он вывернулся из-под нее и метнулся в сторону.

Много умения и выдержки надо иметь человеку, чтобы так свободно двигаться под водой.

А я шел по грунту и давил морские огурцы — голотурии, которые от испуга выворачивали на меня свои внутренности, и пучеглазые хищные бычки тут же поедали огуречные желудки.

У бычков был праздник обжорства. Они бросались под руки и ноги и хватали всё, что можно было съесть.

Нахальные, ненасытные, с пастью во всю голову, они ничего не боялись. Один даже цапнул меня за палец.

Если бы он был побольше, то истерзал бы зубами всё, что плавает и копошится под водой. А такой маленький, с чайную ложку, — что он может сделать? Выйдет из пальца капля крови, а соленая вода, как иод, сразу затянет ранку.

Бурая, гибкая водоросль — тура — ремнями захлестывала мне ноги, а красная стройная — доходила до водолазной манишки. Я шарил в ней, хотя понтон был выше меня в два с половиной раза, и колол себе руки о морских ежей, потом пришлось вытаскивать эти ежевые колючки из распухших ладоней.

Звезды пятиконечные, тринадцатиконечные, алые, оранжевые с фиолетовыми пятнами и без пятен вились и падали мне на шлем, шевелили лучами и засыпали руки, казалось, что я попал под звездный дождь.

А в это время чей-то голос кричал мне в телефон:

— Ну как? Есть? Нашли?

Тут я наступил на какой-то темный ковер и упал, а из-под меня в туче обеспокоенных звезд, медуз, креветок и змеехвосток вылетела громадная плоская рыба.

Она хлестнула меня длинным черным хвостом по медной манишке и понеслась так быстро, что прежде чем я что-либо сообразил, уже превратилась в белесую оладью, сделав одним рывком метров двадцать. После нее еще долго продолжали ходить вверх и вниз потревоженные волокна оборванных водорослей.

Пока я искал понтон, бычки не отставали от меня ни на шаг везде и всюду, куда бы я ни повернул. Они ныряли за мной в водоросли, суетились в облачках пепельного ила, рылись в следах моих калош на песке, заглядывали со всех сторон под синие валуны, обнюхивали гальку, дрались из-за раздавленной ракушки и снова догоняли меня.

Глаза мои уже застилал соленый пот Я еле волочил водолазный шланг. Феска у меня съехала с головы. Я то и дело прикладывался пересохшими губами к медному холодному ободку иллюминатора, на котором, как в крошечной рюмочке, стояла горькая морская вода, попавшая сверху через головной золотник.

Уже дважды я видел бледную тень, шел к ней. думая, что это понтон, но узнавал затонувший корабль и снова уходил в сторону. А чей-то голос мне кричал не умолкая: «Ну, как? Есть? Нашли?»

Ничего мы не нашли. Понтон исчез, как сквозь грунт провалился. Будто его и не было совсем.

Водолазы вернулись наверх, потные, измученные и злые.

Эта весть потрясла морские сердца от безусого юнги до старого капитана. Переполошила всех моряков.

Даже кочегар балагур Вострецов замолк. Он не шутил. Все про наш понтон знали и все искали его, старались помочь горю. Моряки — народ дружный. «Понтон не иголка, — утешали они Подшивалова, — где-нибудь прибило к берегу, найдем».

Наш понтон искала подводная лодка, которую мы в свое время спасли. Военные тральщики обшаривали тралами дно моря. Но понтон не нашелся. Кто же украл его?

Тайна пропажи становилась всё более непонятной.

Я еще раз старательно вспомнил все по порядку: как ложились понтоны на грунт при затоплении, как я охотился на акулу, и тут меня будто кипятком ошпарило: «Да ведь это моя акула!» Понтон исчез с борта Никитушкина, а она как раз туда и помчалась! Мы еще не знаем, на что способна разъяренная акула. Может быть, у нее, как у раненого медведя, дикого кабана или африканского носорога, удесятерились силы?

То, что я пережил тогда, наверно не переживал ни один из водолазов во всем мире.