«Ничего не знаем. Нам начальник тюрьмы мистер Скэнлон приказал». Мистер-дристер, козел сраный. Я как чувствовал, что до добра эта перестройка не доведет. Меня сначала чуть сами зэки не выручили. Им же потесниться пришлось. Переселять некуда. В одном крыле идут работы, все сидят по камерам в других отделениях. Я тогда даже помещения карцеров до отказа забил. Эти сволочи и взвыли. А потом вдруг разом приутихли. И я все понял только, когда ЭТО уже произошло. В грузовики, что за пределы тюрьмы выезжали, обычно сыпали сначала мелкий мусор, а потом сверху битый кирпич наваливали. Конечно, все под надзором охранников. Да и водителям-вольным было приказано следить за погрузкой — под страхом попадания ко мне в Дом уже в ином качестве. А тут шоферюга задремал, потом сказал, что трое суток на свадьбе брата гулял, скотина, мать его, чтоб у него член отсох перед собственной свадьбой. Охранник тоже недосмотрел, я его на губе потом гноил полгода. Уже на выезде за ворота тюрьмы один паренек с вышки усмотрел, что вроде как кирпич пошевеливается в кузове. Это на морозе-то… Свистнул начальнику караула, тот по тревоге отделение поднял, машину тормознули, кирпич разбросали, — точно! Голубчик! Аж посинел уже. Ко мне привели. Я ему: «Ты мне спасибо сказать должен, что я тебя от смерти спас. Кирпич в горы везут и с обрыва сбрасывают. Там бы ты свой конец и нашел. Как зовут-то тебя?» А он, этот Йонас Трайкер,
только усмехается. Ну, чтоб он имечко свое вспомнил и вслух произнес, я его ребятам отдал, чтоб потоптали его как следует и гравитацию устроили, а потом он у меня в карцере отдыхал. Там я его навестил и вразумил, что всех ублюдков сам я знаю поименно, кто, когда, за что и сколько получил по закону — помню без бумажек, и «как зовут?» спрашиваю только лишь из формальных соображений. А он опять усмехается. Вечером на поверке я понял, почему он усмехался. Он слышал, — сразу, как его в мой кабинет завели, — что я отдал распоряжение кирпич обратно в машину закидать и продолжать работы по плану. И кому, как не Трайкеру, было знать, что в том же грузовике, уже на самом его дне, прятался Мэнхейм. И вечером, когда выкликали всех, кто работал на стройке, обнаружилось, что не хватает еще человека. Кроме Трайкера, который уже в карцере сидел. Как уж Мэнхейму удалось и лишний час в машине высидеть, и дорогу до места разгрузки вытерпеть — одному Господу Богу известно. А в обрыв он не свалился по причине до чрезвычайности простой: дорога перед подъемом в гору обледенела до такой степени, что водилы уже явно не первый день сбрасывали строительный мусор прямо перед первой крутизной, а некоторые — и того раньше, за первым же поворотом дороги, едва скрывшись из зоны видимости охранников тюрьмы. Свадебный гуляка даже не смог мне вразумительно ответить, в какую кучу он свалил свой груз. Я, конечно, всех шоферов сменил, набрал других — все в том же Анкоридже — но что толку-то? Мейхейм сбежал… Вся Аляска на ушах стояла, пока мы его искали, и не удержались: федеральный розыск открыли. А он, мудила, с бабой своей поругался, прямо у нас под боком, в Сьюарде, жил, оказывается, и на Большую землю не торопился, она его и выставила. Кому надо — сообщила. Его через пять минут прихватили. Но Мэнхейм, как мои ребята ни старались, ни слова не сказал, кто ему помогал бежать. Второпях только однажды ляпнул, что и не планировал «экспрессом» воспользоваться. Хорошее же словечко эти уроды выдумали, чтоб о побеге говорить. Экспресс, мать его… Попозже только от своего информатора я и сумел узнать кое-какие подробности насчет мусора. Пришлось распорядиться, чтоб его выгружали не в горах, а наоборот — в пределах близкой видимости с вышек охраны. А под самый финиш этого бредового строительства еще двое дали деру. Просто водилу припугнули, который на уик-энд отправлялся к себе домой, в Фэрбенкс, спрятались в его машине, но, видно, перестарались: даже я из окна заметил что-то неладное в его поведении. Охране сообщил, чтоб грузовик не задерживали долго на воротах, и сам следом отправился с несколькими своими самыми надежными ребятками-телохранителями, будто на обычный плановый осмотр окрестностей. В укромном месте мы беглецов догнали, машину окружили, водиле приказали дальше ехать по намеченному ранее маршруту, а эту парочку «попросили» нас поразвлечь, горных козлов поизображать. Всласть мы порезвились. Наконец-то я душу отвел… Трупы мы потом, конечно, в пропасть сбросили, а своим я велел ничего в Доме не рассказывать. «Кто проболтается — всех к зэкам в камеры рассажаю!» Так эти недоноски-заключенные до сих пор считают, что у тех двоих был удавшийся побег. Потому что их морды так по линии федерального розыска и проходят. На самом деле полностью удавшимся был только один «экспресс» — все тот же Мэнни наделал делов. Только после шумного ограбления в Рино, где он прихватил полтора «лимона», начали шерстить всех его дружков-приятелей и какую-то ниточку раскрутили, а потом во Флориде повязали. На солнышке грелся — и оттуда прямым ходом опять ко мне в Стоунхэвн! После первого побега он, конечно, ученым стал: и с бабами не вязался, и ни перед чем не останавливался, зная, что его ждет в случае неудачи. И все равно сказал, что опять же ничего заранее не планировал, просто увидел, что удача сама в руки просится. Стояло лето, непривычно жаркое для Аляски. У меня после той злополучной стройки новый порядок постепенно привился: каждую машину, въезжающую со стороны на территорию тюрьмы, у ворот встречал охранник, который потом неотлучно повсюду сопровождал водителя, не давая тому ни с зэками общаться, ни сделать что-либо еще недозволенное, а на выезде расписывался в журнале, что его подопечный покинул Дом в одиночестве, как и приезжал сюда. За свою подпись охранники отныне несли ответственность, так что они действительно суетились как могли. Но моя промашка вышла: в канун Дня Независимости — «Боже, спаси Америку!» — водителя машины, что продукты привезла, должен был сопровождать один из новеньких моих работников, а у него на праздник очередь на увольнение подошла, и я ему разрешил с шофером уехать в Анкоридж, чтобы туда-сюда из-за него одного автобус не гонять. Чего я не доглядел, так это того, что парень и фигурой, и мордоворотом на Мэнхейма смахивает. А этот пройдоха понял, что судьба, кажется, опять ему улыбнулась. Подловил момент, когда перед отъездом мой новенький забежал на кухню (она у меня совсем рядом с проходной), то ли отлить перед дорожкой, то ли сухой паек прихватить, то ли еще зачем. Как говорится, знать бы, где упаду, — соломку подстелю. Мэнхейм парня скрутил — один или с кем, не знаю, — кляп в рот запихнул, переоделся, оружие взял и слинял. Охранника в морозильной камере закрыл на засов, зная, что на завтрашний день мясо уже вынуто, а за следующей порцией дежурные по кухне туда сунутся только через три дня. Бедняга, связанный да с кляпом, весь покрытый инеем, не так уж долго, видно, и мучился: в ту же ночь после побега Мэнхейма мы обнаружили труп в морозильнике, врач сказал, что парень дал дуба даже не от холода, а от страха. Сердце не выдержало. Мы после вечерней прогулки, во время которой беглец смылся, недосчитавшись одного, все перевернули вверх дном. Я, честно признаюсь, сразу так и подумал на Мэнхейма. А на следующий день нам позвонили из Акориджа и передали рассказ водителя. Мэнхейм забрался в кабину, вдавил пушку в бок шофера, чуть сполз на месте пассажира, будто задремал, и надвинул форменную фуражку поглубже на глаза. Когда проезжал через ворота, что-то бессвязное пробормотал в ответ на прощание охранников, которые были мною предупреждены, что с водителем будет сопровождающий, в связи с чем подпись о «сдаче дежурства» с него не требовать. (Ох, узнать бы мне, кто из окружающих меня «лояльных» зэков работает против меня!) В горах Мэнхейм водителя высадил, и тому просто повезло, что, еще до наступления жуткого, даже летом, ночного холода на него набрели альпинисты, которые искали место для промежуточного лагеря. С основной своей базой они переговорили тут же, но у тех ближайший сеанс радиосвязи с Анкориджем был лишь утром. Так, час за часом, время работало на Мэнхейма, который, к ночи подыскав себе другое средство передвижения,
стремительно удалялся от Стоунхэвна, и должен признать, что ему в этом очень сильно помогала форма моего охранника. Никто не хотел связываться с «человеком Рэнкена», к тому же обладавшим диким и крутым нравом. Последний раз его видели в форме уже в Сьюарде, где он сумел нанять одного местного мужичка с катером и перебрался в Канаду. Мужичок вернулся с карманами, набитыми деньгами, и всем растрепал, что «люди Рэнкена — охламоны, каких свет не видывал» и что «в Стоунхэвне сидят за решеткой порядочные американские граждане, над которыми сам Рэнкен измывается, как хочет». Вот мразь! И Мэнхейм — мразь, и мужик этот с катером — тоже! Ну, и исчез беглец, ни звука о нем не было слышно до сумасшедшего ограбления в Рино. Третий раунд должен выиграть я. И я не смирюсь до тех пор, пока не увижу перед собой труп Мэнхейма. Не хочу, чтобы он утонул в Американке. Я уверен, что он жив. А если он жив, то пробирается к железной дороге или шоссе. Он пойдет или в Канаду, или в Анкорид, или в Сьюард, чтоб на пароме тайком махнуть в Штаты. Других вариантов я не вижу. Правда, теоретически можно через Берингов на Чукотку перебраться, но Мэнхейм все-таки не безумец! Исчезнуть он тоже не мог, но даже в бинокль ни черта не видно. Ни единого движения — одна ледяная пустыня.
— Эй, помощник! Конлэн, что скажешь?
— Мне кажется, надо облететь шоссе.
— Пилот, твое слово?
— Надеюсь, Конлэн, ты это не серьезно? Боже мой, говорю я вам: не могли эти ублюдки уйти так далеко. А если мы еще хоть немного повисим в воздухе, то отморозим свои задницы ни за что, ни про что…
Он такой же, как все. Никто не верит в способности Мэнхейма. Ладно, я прощаю им это неверие, потому что они все сосунки по сравнению с ним.
— Заткнись, малыш, и смотри лучше на ледник. Этот парень… я вам скажу, а вы уж поверьте мне… этот парень делает все то, что сделал бы я, если бы был на его месте…
МЭННИ
У Логана шило торчит в заднице. Это точно. Как только запрыгнули, он сразу заерзал:
— Мы едем! Черт побери, мы едем! Спасибо тебе, Господи!.. Вот черт, а! Мы едем-едем-едем… Скажи, Мэнни… А правда, мы с тобой отличная команда, да? Скажи, Мэнни, правда?
Вместо того чтобы навострить уши, он все языком трепал. Оставит он меня в покое или нет, малолетка несчастный?! Я увидел, как два железнодорожника побежали зачем-то в нашу сторону, они кричали что-то, но я не расслышал что. Впрочем, нас они видеть не могли, а остальное меня не волновало. Я только на всякий случай сказал:
— Что-то произошло… Что-то не так… Логан прыгал от радости:
— Да ладно тебе, Мэнни. Успокойся. Там машинисты есть, они знают, что делают… Клянусь дыркой моей маленькой Мэри!
И запел себе под нос:
— А у моей маленькой Мэри есть одна маленькая дырка…
Мелодия знакомая, но он так канючит, что я не могу понять, где слышал ее.
— Бак, что это ты напеваешь все время?
— Мэнни, ты чего?! Это же классика, старина! «А у моей маленькой Мэри есть одна маленькая штучка…» В войну наши летчики пели, когда в воздухе были. Все равно что пароль. Мне дед рассказывал.
— А у тебя дед во Вьетнаме был?
— Да нет… В ту войну. С японцами. А мою малышку зовут Мэри. Вот я ей и пел всегда: «А у моей маленькой Мэри есть одна маленькая дырка…» Она очень смеялась. — Он помолчал секунду и добавил:
— А мы тоже летчики, правда, Мэнни? Наш паровозик будто по воздуху летит…
Скорость в самом деле приличная. Что-то подозрительное во всем этом…
— Бак, тебе не кажется, что пришло время осмотреть другие вагончики?
Логан расплылся как ребенок:
— Улыбнись, приятель! Мы же на свободе… Ну?
— Ты так считаешь?
Хотел бы я в это верить. Стрелки всех приборов стоят на месте. Значит, здесь ничего не работает? Надо бы все же перебраться в другое место — туда, где было бы ясно, что к чему.
— Послушай, Мэнни… Я хочу, чтоб ты знал, Мэнни… Я очень горжусь, что я твой партнер и помощник…
Ну, это уж чересчур, надо поставить его на место:
— Знаешь, малыш, я, конечно, ценю то, что ты сделал… Но никакой ты мне не партнер, понял? И не гордись собой. Мне это не нравится. Посмотри на свои татуировки. Ты будешь показывать их кому-нибудь другому. Им самое место у бассейна в Акапулько…
Я опять задел его самолюбие. Очень больное самолюбие.
— Что я такого сделал, что заслужил все это дерьмо, которое ты сейчас льешь на меня?
Он обиделся, видали такого?! Молокосос!
— Да ничего ты не сделал! И ни черта ты не понял! И сейчас не понимаешь, что вертеться около меня просто глупо. Потому что я объявил войну всему миру, а это значит — каждому в этом мире. И если ты подвернешься под горячую руку — то и тебе перепадет…
— За меня не бойся. Мне ничего не перепадет, дружище… Ох, он так ничего и не понял…
— Я всегда говорил, что насильники все туповатые малость. Трахаться — дело нехитрое… Логан взорвался от злости:
— Никакой я не дерьмовый насильник. С чего ты взял, приятель?
— Да прочитал. В тюряге, в твоих документах написано, что насильник. Два года назад сел за изнасилование…
— Да это только формально считалось изнасилованием. Потому что ей исполнилось всего лишь пятнадцать лет, а мне побольше было. Родители у нее — свиньи…
— Формальность или нет, но называется изнасилованием…
У меня не было ни малейшего желания продолжать с ним беседу на эту тему. Он это почувствовал, замолчал, заходил по тамбуру взад-вперед и неожиданно открыл дверь. Я подскочил и захлопнул ее.
— Малый, что с тобой? Ищешь компанию, чтоб сдохнуть не в одиночестве?
Он опешил, даже испугался и не сразу пришел в себя.
— А что, Мэнни? Ты что, считаешь, что за нами кто-нибудь наблюдает? Или что-то другое, Мэнни?
— Ничего я не считаю…
И я сполз на пол. Надоел мне этот тип! Да еще рука раненая разболелась… Летим мы, действительно, с бешеной скоростью. Я попытался прикинуть, посчитав по некоторым дальним точкам, — вышло более шестидесяти миль в час. Причем скорость все росла и росла. Куда машинист торопится? На тот свет, что ли…
— Знаешь, Мэнни…
Видно, отходчивый парень, этот Логан. Да и молчуном его не назовешь…
— Слушай… Я тут вспомнил про тот банк, который ты обчистил… Тогда, в Рено… Я в это время в колонии сидел, для несовершеннолетних. Приятель, это было гениально! Просто чертовски здорово у тебя вышло. Два миллиона долларов… Старик, это высший класс!
Подлиза Логан! Приятно, конечно, вспомнить это дельце, чего уж там…
— Два миллиона — это, конечно, легкое преувеличение. Я взял обычную сумму, что страховая компания наличными у себя держит… Не больше того…
— Все равно это чертовски здорово было, старик. И, знаешь, я тебе еще кое-что скажу… Послушай, Мэнни…
Я знаю один банк в пригороде Сан-Франциско. Там, самое меньшее, с полмиллиона наберется. Это банк, который зарплату выдает для сахарной компании «Эс-энд-Эйч». А у этой компании доходы — «ого-го»! Вот, старик, об этом я и размечтался. Потрясающее дело можно провернуть, ты меня понимаешь, да? Вот уж после него я разгуляюсь, это точно! Черт возьми!..
Как глазки-то разгорелись! Шкуру делит. Неубитого медведя… Щенок паршивый! На месте родителей этой Мэри я бы не в тюрьму его посадил, а кастрировал втихомолку. Успокоился бы мальчик до конца дней своих…