Погром в тылу врага

И вновь вломились в густой и непролазный ельник. Рвались вперед, раздвигая ветки, закрывая глаза, чтобы не оставить их на чем-нибудь остром. Когда деревья с пышными юбками вставали плотной стеной, опускались на корточки, ложились на землю, ползли, цепляясь за скользкие маслята и тонконогие галлюциногенные поганки. Короткая передышка – и пошли осваивать осиновое редколесье, изобилующее канавами и лощинами…

Погоня отстала. Ломиться при полном «космическом» облачении через такую чащу – занятие неблагодарное. До границы оставались сотни метров, когда усталость без вариантов поволокла к земле. Они лежали, с благодарностью смотрели в небо, набирались сил для последнего рывка. Кашляла Джоанна. Она с тоской смотрела на запад, ее пугала Россия, в которой она зачем-то понадобилась должностным лицам.

– Последний кросс, товарищи офицеры? – простонал Оленич, поднимаясь на колени. – Финишная ленточка, цветы, овации. Возможно, банка варенья и корзина печенья…

– Не говори гоп, пока не перепрыгнул… – предупредил Крутасов.

– Пошли, – сказал Олег.

И десантники помчались дальше, а за ними, держась за ребра и отдуваясь, семенили «опекаемые». Кажется, прорвались. Погоня отстала или потерялась. Впереди – безопасная зона. Последние заросли лещины, далее – вполне проходимый симпатичный березняк, за которым уже русская твердь… Плавное понижение, плавный подъем, покатый косогор, пространство за которым пряталось в слепой зоне. Что там может быть такого? Сердце беспокойно екнуло, да нет, не может быть, все в порядке… Десантники бежали грузно, практически в шеренгу, плечом к плечу – одолели низину, в несколько прыжков взлетели на косогор.

И попали на открытом месте под кинжальный автоматный огонь…

Стреляли из березняка – густо, не оставляя шансов. Олег успел заметить, как что-то завозилось в траве, вздулась серая кочка, за ней еще одна, третья. И шквал огня понесся на ошеломленных десантников. Безумие какое-то. Олег почувствовал сокрушающий удар в грудь, перехватило дыхание, его согнуло пополам, швырнуло обратно – в низину за косогором. Он помнил, как мимо свистели пули, кричали люди. Капитан катился вниз, не выпуская из рук автомата, вертелись небо, деревья. Ударился о землю, его подбросило, куда-то швырнуло…

Было больно, Веренеев стонал, скрежетал зубами, сходил с ума от разрывающей боли, но сознания не терял. И автомат не выпустил. Как-то не сразу отложилось в голове, что жив он благодаря американскому бронежилету (надо же, какой зигзаг удачи), а также потому, что стреляли не в упор, не из самого мощного оружия. И так уж вышло, что пули попали именно в бронежилет – не в конечности, не в голову. И грамотная конструкция, а также боковые пластины-амортизаторы смягчили и распределили удар по всей поверхности груди…

Огненным шквалом смело в низину всех, кто находился рядом. Десантники стонали, изрыгали проклятья. Максим, закусив губу, тянулся к выпавшему автомату – дотянулся, но семь потов сошло. Загибался и тужился Оленич – с такой физиономией, словно он палец пропустил через мясорубку. Тяжело дышал и выгибался, как в агонии, Шура Крутасов.

– Мужики, все живы? – хрипел Олег.

– Лично я – не совсем, – давился Крутасов. – Я вовлечен в глубокую депрессию… Во мне, кажется, дырку про*censored*ачили…

– Что это было, парни? – потрясенно бормотал Оленич.

– Нас расстреляли, – бесхитростно поведал Олег, отыскивая дрожащей рукой клык затвора.

– А почему мы живы? – не понял Максим.

– А мы точно живы? – сомневался Оленич. – Что мы знаем, блин, о смерти?

– Мы в бронежилетах, – напомнил Олег. – Помните, я говорил, что вы еще спасибо скажете… Молитесь богу, что били только по корпусу…

– Точно… – вспомнил Оленич. – Надо же, память дырявая… Спасибо, командир… О, мама родная, как больно…

– Но кто, зачем? – простонал Максим. – Я даже не успел ничего заметить. Ведь там не может быть злодеев, впереди только наши, все злодеи остались позади…

– Вот мы вплотную и подошли к пониманию того, что не все так просто в наших играх… – шептал Олег. – Не все «наши» одинаково «свои»… Мужики, соберитесь, пересильте боль… Сейчас эти твари пойдут нас добивать… Уже идут… Они не знают, что мы им можем уготовить ответный сюрприз. Приготовьтесь стрелять и притворитесь мертвыми. Кто не может дотянуться до автомата – лучше и не пытайтесь.

– Боже правый… – ныл Оленич. – Как я хочу, чтобы это поскорее прервалось рекламой…

Десантники валялись в низине в живописных, хотя и несколько напряженных позах. С обратной стороны косогора уже подходили люди, глухо переговаривались, кто-то отрывисто хохотнул. Олег прикрыл глаза. Напряжение рвало мозг. Из прокушенной губы сочилась кровь. Страх пульсировал в «красной зоне». Но страх – это нормально. Без страха ни одно приличное дело не делается…

Призраки вырастали из туманной дымки. Сначала только головы, потом по пояс, потом целиком… Крепкие мужики с не очень-то одухотворенными лицами. Не младенцы, всем уже под сорок, в гражданских куртках, подпоясанных ремнями, с автоматами-коротышами, которые они несли небрежно, поскольку не видели повода нести их иначе. Один в брезентовой панамке, другой – в какой-то серой кепке с удлиненным козырьком, двое без головных уборов, коротко стриженные, практически лысые. «Лесные братья» какие-то. Неужели не всех здесь извели в пятидесятые? До сих пор воюют, поезда под откос пускают…

Они остановились, лениво подняли автоматы. Почему-то бросилась в глаза длинная черная сигарета, которую боевик мусолил в уголке небритого рта. И небрежная ухмылка, когда он передернул затвор…

Олега словно подбросило. Какая, к черту, боль?! Он что-то орал, матерился, ствол вело, автомат выскакивал из рук. Палил по врагам, вопил, как шальной. А рядом взвился Крутасов. «Лесные братья» не успели произвести ответных выстрелов. Возможно, они тоже были в бронежилетах, но кого это волнует? У обладателя черной «сигароне» глаза сбились в кучку, лоб окрасился кровью, он свалился навзничь. Остальные тряслись, как марионетки в кукольном театре. То ли люди, то ли куклы… Падали вразнобой, забрызганные кровью…

– Фу, отпустило… – шумно выдохнул Крутасов, пытаясь состроить дикарское подобие улыбки.

В ушах был колокольный перезвон, кружилась голова. Неужели получилось? И мысли стали разбегаться. Куда ползти, что делать?

Очнулся Оленич, не принимавший участия в заключительном веселье.

– Вот дерьмо, они же там не одни… – И, хрюкая от боли, стал карабкаться на косогор, волоча за собой десантный автомат. И все полезли за ним – хотя по совокупности ощущений предпочтительнее было бы завернуться во что-нибудь и ползти на кладбище. И только забрались на гребень, как застучали пули. А несколько человек в сером штатском, бегущие от березняка, попадали в траву и принялись хлестать короткими очередями.

– Не возьмете, *censored*!!! – проорал Крутасов, сполз по склону, воздел над головой автомат и выпустил непонятно по кому весь магазин.

«Занятная ситуация, – мелькнула мысль в голове капитана. – Не многовато ли претендентов на наши головы? Агенты ЦРУ с морскими пехотинцами, латвийская полиция, латвийский спецназ, а теперь еще и эти загадочные «партизаны», обуянные жаждой убийства и прибывшие явно с российской территории…»

Он проколупывал казенником амбразуру в косогоре. Припал к ней, прижавшись к земле каждой клеточкой тела. Не изобилуй березняк инородными телами, он бы выглядел крайне мило. Но там уже копошились, перебегали, накапливались люди, временно прервавшие стрельбу. Несколько человек пробежали по «траверсу» вправо, явно лелея планы обойти с фланга. Их было многовато. Какого черта?! Что происходит?! Что случилось с тех пор, как четыре десантника перенеслись по щучьему велению в чужую страну? Кто-то кому-то объявил войну?