Погром в тылу врага

«Продажный полицейский», – с неприязнью подумал Олег и спросил:

– А ты?

– А я не знаю. Я думаю…

– А почему в полицию пошла работать?

– Не помню… – Она опять засмеялась, и дрожащие пальчики робко дотронулись до мужского плеча. – У меня отец всю жизнь проработал в Центральном управлении уголовной полиции. И при Советском Союзе он в милиции работал, и после…

– Ты неплохо знаешь русский язык для своих младых лет…

– Нужно бабушке сказать спасибо – той самой бабушке, что живет в кукольном домике на окраине Домбеле. Так уж сложилось, Олег, бабушка у меня русская, дедушка – латыш. Она приехала в Латвию в 52-м, когда ей было восемнадцать лет. В те годы многие из Союза сюда приезжали. Она принципиально не учила латышский и даже сейчас очень плохо в нем ориентируется… Здесь она училась – в Рижском политехническом, здесь познакомилась с дедушкой. Получается, что моя мама наполовину русская, хотя по ней и не скажешь. А я на четверть русская – хотя по мне тем более не скажешь. Когда я была маленькой, месяцами жила у бабушки, у нее и набралась, она ведь со мной только по-русски разговаривала… А ты, конечно, женат? – Она отстранилась и очень пристально на него воззрилась.

– Не женат и никогда не был, – с гордостью сообщил он. – Почему спросила?

– Не знаю, – смутилась Илзе. – Нужно же о чем-то спросить… Ладно, вставать пора, а то лежим тут в недвусмысленных позах.

– Думаешь, папарацци набегут?

Она засмеялась и села на колени. Извлекла из бокового кармана грязного бушлата миниатюрную расческу и стала приводить себя в порядок. Олег устроился поудобнее и с интересом за ней наблюдал. Он мог поклясться, что это было лучшее, что он наблюдал в своей жизни! В желудке воцарился вакуум, подкатил воздушный шарик к горлу и начал то спускаться, то надуваться…

– Холодно… – Илзе передернула плечами.

– Ничего, – успокоил Олег. – Еще девять месяцев…

– И что? – Она не поняла, на всякий случай испугалась.

– И снова лето.

Девушка прыснула.

– Ты до сих пор лежишь? Тебя уже не ждет Родина?

«Родина прекрасно может какое-то время обойтись и без меня», – подумал Олег.

– Прости, – сказал он. – Расслабился тут с тобой. Отринул, так сказать, тщету и суетность бренной повседневности.

– Послушай, прекращай меня смешить, – прошептала она. – Мы с тобой угодили в ужасное положение. Ты – преступник, я должна тебя ловить, выполнять свою работу – мне за это, в конце концов, платят, хотя и немного. Нас обоих хотят убить, а ты еще и потерял своих товарищей… А он лежит и меня смешит. Ты уже придумал, что надо делать?

– Нет, – признался он. – Голова нужна не для того, чтобы думать.

– А для чего? – удивилась Илзе.

– Для того, чтобы не думать.

– Я так и знала, – всплеснула она руками. – Все русские мужчины ленивые животные, как вас ваши женщины терпят? Ты, кстати, знаешь, что уже полдень?

Он подлетел.

– Чего?!

Голод обострял мыслительные способности. Они шли по лесу друг за другом, держась юго-восточного направления, старались не наступать на сухие ветки и обходить открытые участки. Смешанный лес подозрительно помалкивал. Он замирал через каждые двадцать метров, блокировал все чувства, кроме слуха. Вот сухая ветка сломалась – ветер *censored*ганит. Вот крупная птица семейства совиных с оттопыренными ушами грузно сорвалась от дерева, помахала крыльями и уселась обратно. Что случилось с его товарищами? Жив ли Шура? Доковылял ли Болдин до указанного места? Удалось ли прорваться до границы остальным, не потеряли ли Джоанну? Вопросы вспыхивали в голове, как звезды в безоблачную ночь. До квадрата, оговоренного Олегом, километра три, но эта дистанция, учитывая естественные и «искусственные» препятствия, может вылиться в новую бесконечность. Основное условие – противник не тупой. Убитых полицейских и машину действительно спрятали. Копы ищут своих, но задействованы ли в этом дополнительные силы, или пока обходятся малым числом? И где они, собственно, ищут? Там, где светлее? Если Джоанна еще не попалась, то бандиты при содействии спецназа будут продолжать упорствовать в ее поиске. Известно ли им, что сбежавшая работница полиции крутится по лесу с российским десантником? Казалось бы, откуда? Все, кто видел их вместе, уже мертвы. Или не все?

Вопросов было больше, чем ответов. Опасность подстерегала за каждым кустом. Он крался по лесу, сжимая рукоятку непривычного автомата. В активе оставалось три рожка по двадцать два патрона в каждом, «детский» пистолетик на ноге. Илзе не отставала, глухо дышала в затылок. Иногда он оборачивался, ловил ее напряженный взгляд, чувствовал, как потягивает что-то под лопаткой. Черт возьми, лет пятнадцать уже не потягивало…

Забрезжил просвет, и Олег подобрался, стиснул автомат обеими руками. Короткими шагами двинулся вперед, раздвигая ветки молодого осинника. Но лес на этом не обрывался. За деревьями раскинулась большая поляна, заросшая бурьяном. Домохозяйство местного хуторянина – продолговатая бревенчатая изба, окруженная дощатыми сараями. В курятнике кудахтали куры, тянуло навозом. Просматривался просторный двор, бочки с дождевой водой, железный лом в углу, сохнущие простыни. Лениво тявкала собака, привязанная к будке. Сквозь жидкий палисадник просвечивал капот дряхлого пикапа – задние колеса были сняты, их заменяли составленные стопками кирпичи. За хутором петляла проселочная дорога – вытекала из леса и впадала в лес. И ни одной живой души. Впрочем, нет, распахнулась от толчка ногой дверь в бревенчатой избушке, выбралась прихрамывающая пожилая женщина с тазиком и побрела через двор – кормить свою живность. Спустя минуту протащилась обратно, вытирая руки о фартук с вычурной вышивкой.

– Потрясающе, – пробормотал Олег. – Какая непорочная патриархальность. Мы перенеслись во времени?

– Обычный хутор, – прошептала Илзе, прижимаясь к нему плечом. – Ты не поверишь, но не все еще в этой стране живут в отдельных особняках с евроремонтом, ездят на «Хаммерах» и добывают еду в дорогих ресторанах. Здесь очень много бедных. Особенно среди старшего поколения. Мы несколько раз заезжали на этот хутор. Здесь живут тетя Анна и дядя Эдгарс – милейшие и добрые создания. Они разводят мелкую живность, продают ее на рынке, тем и живут. Был сын Мартиньш, но умер – потому что много пил… До границы километра три. Может быть, немного поменьше…

– А как тут с немцами? – пошутил Олег.

– Вроде бы спокойно…

– Хорошо, Илзе. Обходим этот оплот цивилизации и топаем дальше.

– Подожди. – Она напряглась. – Давай забежим на минутку, попросим телефон позвонить… Я так не могу, Олег, правда… – Она умоляла, сделала жалобные глаза. – Я могу наплевать на капитана Зандерса, но я обязана известить маму. Она с ума сойдет, ей и так, наверное, всяких ужасов наговорили. Она переживает всякий раз, когда я ухожу на работу, а тут такое…

Он вяло запротестовал. Но девушка настаивала, упорствовала.

– Пять минут. – Он растопырил пятерню. – И ни минутой больше.

– Отлично, – обрадовалась Илзе. – Просто супер. Я буду разговаривать с хозяевами, постараюсь им что-нибудь наврать. А ты молчи. Дядя Эдгар и тетя Анна замечательные люди, но они уже устали прогонять российских «торчков», приходящих в лес собирать поганки. Почему-то считается, что здешние поганки лучше русских. И свою ненависть к вашим наркоманам эти хуторяне переносят на всех вас…

Он подрагивал от нетерпения, словно чувствовал, что не кончится добром этот визит. Тетушке Анне было лет шестьдесят, но эмоциями и энергией бог женщину наградил. Она открыла дверь – и стала сразу лопотать, охать, повела дорогих гостей в горницу. Олег помалкивал, тактично улыбался. Он косился в окна, изнывал от нетерпения. Тетушка болтала, как заведенная, сокрушалась, ощупывала девушку. Видок у Илзе был, конечно, не самый презентабельный, одежда в грязи, волосы всклокочены. Тетушка о чем-то пытала ее. Илзе односложно отвечала, задавала вопросы, мрачнела. Олег ловил на себе косые взгляды хозяйки, натянуто улыбался. Он был не лучше – впрочем, автомат догадался спрятать под штормовку и сполоснул лицо дождевой водой из бочки во дворе. Переговоры заходили в тупик – и добрая хозяйка ничем не могла помочь. Потом на кухне за простенком что-то яростно зашипело на плите, тетушка ахнула, умчалась. Илзе зашептала на ухо:

– Не повезло нам, Олег… Дядя Эдгар рано утром уехал на рынок в Такспилс, единственный сотовый телефон в семье забрал с собой. Стационарного аппарата на хуторе нет, и тетушка Анна очень расстроена, что не может мне помочь. Я сказала, что ты мой старый знакомый из Риги, помогаешь мне. Сильно заикаешься, оттого и стесняешься говорить. Вчера она слышала в лесу какой-то шум, уверена, что стреляли, но сама никого не видела. Сильно переволновалась, не хотела отпускать дядю Эдгара в город. Но он такой самостоятельный, поругался и уехал… А через несколько часов по проселку проехала полицейская машина, тетя Анна как раз во дворе простынями махала… Это были наши парни, очень волновались, спросили у нее, не видела ли она посторонних, не встречалась ли со мной… Объяснять ничего не стали, уехали в расстроенных чувствах. Она тоже стала волноваться, а потом мы с тобой пришли. Мне кажется, она нас обедом кормить собирается. Неловко как-то отказываться, здесь такое не принято…

– К черту завтрак и ваше исконное латвийское гостеприимство, – замотал головой Олег, у которого при мысли о еде свело челюст, и желудок плотоядно зарычал. – Уходим, Илзе, не нравится мне это. Как бы реально заикой не стать. Может, повезет, добудем по дороге телефон.

Но тут примчалась тетушка с чугунком, издающим такой умопомрачительный аромат, что Олег чуть не застонал. Пытка едой, черт возьми! Илзе растерянно моргала, она бы и сама с удовольствием чего-нибудь съела. «Пять минут, – подумал Олег, – и уносимся отсюда к чертовой матери!» Он смотрел с кислой миной, как добрая тетушка, продолжая щебетать, наваливает по плошкам гусятину с вареной картошкой, режет хлеб, что-то спрашивает у него. Он кивал с тупым видом, прятал глаза. Блюдо обжигало, но было нестерпимо вкусным. Илзе отводила, как могла, огонь на себя. Пряча усмешку, что-то втолковывала хозяйке, та внимательно слушала, сочувственно цокала, но все же косилась краем глаза на странного мужчину. За ушами трещало, мясо обжигало горло, приходилось глотать, толком не прожевывая.