Похороны чародея

Драммонд рухнул на землю, обхватил лицо руками и зарыдал, оплакивая ту, кого любил всем сердцем, — темноволосую черноглазую девушку с чужих берегов, которую безжалостно отобрал у него этот ублюдок и сын ублюдка Валехор.

Рано утром над головой пролетела стая крылатых львов. Караванщики запаниковали, опасаясь потерять верблюда, а может, и двух, а может, даже ребенка. Впрочем, львы, не отклоняясь от курса, летели к какой-то своей цели — наверное, на водопой к отдаленному озеру, — и не обратили на людей никакого внимания.

— Передай кукурузный хлеб.

Голгат невозмутимо продолжал трапезу. Он казался всем довольным и, не испытывая ни малейшего неудобства, сидел рядом с хозяевами у костра и потчевался их угощением. Юн и Петра тоже выглядели вполне умиротворенными.

Солдат был озадачен. Интересно, что же произошло прошлой ночью? Или он здесь единственный, кого заботят соображения морали? Может, в этом мире он всем кажется ханжой и недотрогой, педантом, достойным жалости и осмеяния, изгоем, на которого показывают при встрече пальцем?

— Ночью мне снился сон, — сказал он вслух.

Все как один замерли и взглянули на него.

— Мне снилось, что мир… что все в мире перевернулось с ног на голову.

Сотрапезники смотрели на него, тщательно пережевывая пищу.

— Мне снилось, будто мужчины и женщины делают все, что пожелают. В сердечных вопросах не существует различий между добром и злом. Романтической любви нет. Люди просто получают друг от друга удовольствие.

Голгат встал.

— Пора трогаться. Я сниму путы с верблюдов. А ты собирай вещи.

Юн и Петра присыпали песком костер и начали упаковывать кухонные горшки и прочую утварь. Караван зашевелился, собираясь в путь. Вскоре все было готово, и пришло время прощаться.

— Спасибо за гостеприимство.

— Это тебе спасибо, Солдат. И тебе, Голгат, — за компанию. Желаю поскорее отыскать потерянную женушку. Печальная история. Надеюсь, в Гутруме скоро вновь воцарятся порядок и спокойствие. Я слышал, там на деревьях уже места не хватает, и людей вешают как попало.

Две группы странников направились своими дорогами. Солдат и Голгат пошли на запад, а караван продолжил путь на восток. Горячее утреннее солнце начало нелегкое восхождение на небо. Ехали молча. Солдату нестерпимо хотелось расспросить друга о событиях прошлой ночи, но по той же причине, по которой он не смог воспользоваться желающей любви женщиной, он не стал расспрашивать друга о его ночных приключениях. К полудню всадники накинули на головы капюшоны и погрузились каждый в свой собственный мир. А вечером ворошить события прошлой ночи было уже слишком поздно.

Ворон тем временем строил свои собственные планы. Предав Солдата, он страдал гораздо сильнее, чем показывал. Мальчик, заключенный в тело птицы, получил воспитание среди отбросов общества, в мире сточных канав, и потому мыслил не так, как Солдат, и подчинялся другим правилам морали. Все его детство прошло под гнетом закона джунглей: если я не съем, то съедят меня. Предательство в таком мире было делом обычным: ради выживания люди не гнушались ничем. И это понимал каждый уличный мальчишка, каждый сосунок. Честь и верность — привилегия богатых и наделенных властью. Поначалу Ворон думал, что он довольно легко переживет урон своей репутации, сумеет как-то уговорить себя самого, найти оправдание безнравственному поступку, но не тут-то было.

Солдат смотрел на вещи другими глазами, да и Ворон, начавший понемногу понимать образ мыслей иноземца, тоже стал смотреть на такие вещи, как предательство, несколько иначе. Никогда в жизни он больше не согласится предать этого рыцаря. Солдат спас ему жизнь, убив змею, без него Ворон был бы уже давно мертв.

Естественно, от Ворона не ускользнули и недостатки рыцаря. Солдат наивен, временами вспыльчив, а порой и вовсе полный дурак. Скажем, не глупо ли носиться по свету из-за одной самки, когда целый Гутрум напичкан ими? Ведь дел-то по горло. Надо, к примеру, свергнуть узурпатора… От внимания Ворона ничего не ускользало, и потому он прокрался в подземные темницы и отыскал камеру королевы.

— Ваше величество, я пришел освободить вас, — прошептал он сквозь решетки. — Я отопру замок своим клювом.

Громыхая цепями па кандалах, к двери подошли близнецы: Сандо и Гидо.

— Королеву перевели в другое место, — сказал Сандо. — Вместе со стариком. Теперь мы здесь одни.

Ворон ненадолго задумался.

— А что вы сделаете, если я выпущу вас?

Гидо ответил:

— Пойдем к Гумбольду и плюнем ему прямо в лицо.

— Оттопчем ему ноги, — закричал Сандо.

— Очень мудрая идея.

— Ну хорошо, — вздохнул Гидо. — А если так? Слушай, в лесах прячутся повстанцы, которые бежали из Зэмерканда. Мы убедим их вернуться с нами в Бхантан, прогоним нынешнего правителя, вернемся сюда с солдатами и убьем Гумбольда.

— Да так, чтобы умер, — сказал Сандо.

— Уже лучше… Только за городскими стенами засели орды людей-зверей и ханнаков.

Сандо и Гидо уставились на Ворона.

— Может, убить его как-нибудь или еще что, — наконец сказал Сандо. — У меня есть знакомый, который может превратить мертвого ребенка в ходячего убийцу.

— Никто не заподозрит ребенка, — сказал Гидо.

— Мертвые дети злобны, как черти. Немудрено: у них всю жизнь отобрали.

— У мертвых детей нет совести.

— Гумбольд нагнется над колыбелькой — и получит нож в глаз.

— Зубы вопьются ему прямо в глотку.

— Ребенок может прокрасться в его спальню и насыпать в рот яду.

— Натолкать в нос.

— В уши.

— В другие места.

— Юркнет под кровать, когда вбежит стража.

— Свернется комочком под диваном.

— Спустится из окна.

— Проползет по сточной канаве.

— Спрячется в водосточной трубе, когда поднимется крик и начнется беготня.

— Зальется журчащим смехом, звонким, как ручеек, когда люди будут изо всех сил обшаривать нижние сады.

— А когда выпи заревут на болотах, его уже и след простынет.

— Никто и глазом моргнуть не успеет.

— А потом он будет свободен как ветер, как птица в небе.

— Как Ворон.

Птица, о которой шла речь, издала подобие вздоха и покачала покрытой перьями головой.