Пока бьется сердце

— Вот, бес, и тут не перестает зубоскалить! — произносит кто-то в колонне. — Уж помолчал бы…

Снаряды ложатся все ближе. Мы уже бежим.

— Поосторожней, товарищи! — предупреждают саперы, патрулирующие вдоль моста на резиновых надувных лодках.

Впереди слышится стон. Кого-то ранило.

— Без паники, товарищи! — раздается голос майора Гордиенко.

Вот и правый берег. Идем по дну глубокой расщелины, словно темным коридором. Над головой взвиваются ракеты, ночную темноту прорезают светящиеся трассы пулеметных очередей. Вспышки орудийных выстрелов выхватывают из темноты отвесные кручи, изгрызанные снарядами и минами. В воздухе — шмелиное жужжание осколков.

Невелик плацдарм, на который вступила дивизия. До немцев рукой подать. Все требования полевых уставов, предусматривающих, где и на каком расстоянии от переднего края должны находиться штабы, потеряли всякий смысл. Штабы полков и батальонов разместились почти на огневом рубеже.

Я нахожусь вместе с Петром Зленко и Григорием Розаном в огромной воронке. Хоть и не положено разведчикам иметь пулеметы, но ими все же, в порядке исключения, на короткий срок, вооружили Петра Зленко и Степана Беркута. Из штаба предупредили, что с восходом солнца немцы снова начнут атаки.

Тает короткая летняя ночь. С левого берега Днепра потянуло прохладой и туманом. На передовой наступила тишина.

Всходит солнце. Меловые кручи становятся розовыми. Туман клубится, сползает в лощины, и нам хорошо видны левобережные заливные луга. Впереди — выжженная солнцем бурая степь, изрытая и перепаханная снарядами.

В синеве утреннего неба, над нейтральной полосой, зазвенела песнь жаворонка. Григорий Розан, запрокинув голову, смотрят в небо. Черные глаза молдаванина задумчивы, в них не видно обычного озорного блеска. На смуглых щеках выступил румянец.

— Улетай отсюда, чудак, — шепчет Григорий, обращаясь к невидимому пернатому певуну. — Улетай…

Петро Зленко краем глаза наблюдает за Григорием. Потом повторяет:

— Улетай! Тикай в другэ мисто.

Бывший повар хотел еще что-то сказать, но в это мгновение тишину утра разорвали залпы вражеских батарей.

— Начинается, Петро! Держись, дружище! — кричит Розан.

Молдаванин разложил перед собой противотанковые гранаты, осмотрел автомат, раскинул ноги для упора и застыл в такой позе.

Под нами дрожит земля. Фонтаны песка, глины, мелкого камня вырастают то слева, то справа, впереди и позади нас. Едкая пыль заволакивает небо. Трудно дышать.

Артиллерийская подготовка врага длилась минут тридцать. Когда стал утихать огонь, мы увидели идущие на нас танки. Они ползли медленно, ведя огонь на ходу.

Ударили наши батареи. Немецкие танки остановились, затем начали поворачивать назад. Несколько броневых машин уже пылало.

Снова атака врага. Опять ползут, зарываясь в пыли, бронированные машины. За ними — густые цепи немецкой пехоты. Вот тут и заговорил пулемет Зленко. Невооруженным глазом хорошо видно, как здорово работает бывший повар. Бьет без промаха. Григорий Розан кричит:

— Так их, Петро, так сучьих сынов! Молодец, Петро!

В это утро мы отбили четыре атаки. Уже в полдень враг бросил на наши позиции авиацию. Снова адский шум и грохот вокруг.

В разгар такого налета посыпались на нас не осколки бомб, а настоящие украинские вареники с вишнями. Мы ошалело посмотрели друг на друга. В следующую минуту в воронку кубарем скатился солдат — весь в пыли, измазанный сметаной, молоком, вишнями.

— Иван, ты?! — воскликнул Петро.

Это, действительно, был Иван Костенко, которого Петро оставил за себя на полковой кухне.

Костенко встряхнулся, дико озираясь, вытер пилоткой испачканное лицо и в сердцах плюнул.

— У, проклятые, обед испортили! А какие были вареники! Ты, Петро, сам таких не готовил. Уже я постарался…

Петро обозлился.

— Да хто ж тоби казав, дурень, щоб вареники до мэнэ нести? Я ще не став генералом. На кого полкову кухню залышив? Кажи, неразумна твоя голова?

Иван Костенко обидчиво поджал губы.

— Ты не ругайся, — глухо произнес он. — Для тебя старался… Думаю, лежит мой Петро в окопе, в животе икотка от голода гуляет. Вот и решил уважить. Да тут осечка вышла. У самой этой воронки всю мою посуду разнесло. Словом, напаскудили гады.

Земляк Петра снова погрозил кулаком немецким самолетам.

— У-у-у, сволочи!

Григорий Розан расхохотался, хотел было сразу сострить, но умолк, уставившись на Костенко.

— Да ты никак ранен, товарищ повар?

В маленьких, желтоватых, как у козла, глазах Костенко вспыхнул испуг, недоумение.

— Чего брешешь? Не пугай пуганого.

— Не брешу, Иван. Посмотри, это же кровь! — сказал Розан, ощупывая плечо повара.

— Ой, больно! Не тронь!

Мы сняли с Костенко гимнастерку и увидели на плече сочившуюся рану. Розан помял ее пальцами и, убедившись, что кость не задета, сказал:

— Ерунда, зарастет.

— Так его же в госпиталь направят, а меня — снова на кухню, — вдруг сообразил Зленко.

Петро гневным взглядом окинул Ивана. Тот сидел злой, убитый горем. Тощее тело его отливало желтизной, как лимонная корка. Ключицы выпирали вперед, жиденькая, впалая грудь часто вздымалась, ребра ходили, как меха старой, потертой гармошки.

— У тебя, Иван, комплекция Кощея бессмертного, — заметил Розан, обнажая в улыбке крепкие белые зубы.

Костенко поднял голову, матерно выругался.

— Тебе бы все шутить, бесстыжий ирод.

Розан не обиделся.

— А ты себя береги, — посоветовал он Ивану. — Поправляться тебе надо, иначе до Берлина не дойдешь.

— Повар с голоду не помрет, — огрызнулся Костенко.

— Заблуждаешься, товарищ Иван. Слыхал я, что шеф-повар московского ресторана «Метрополь» умер именно от истощения. В газетах писали.

Иван Костенко со злостью сплюнул в сторону.

— Брешешь ты все! И как не надоест тебе языком болтать?! Уж хоть бы сейчас помолчал.

Петро Зленко, не принимавший участия в этой короткой словесной перепалке, сокрушенно качал головою. Наконец не выдержал и дал волю словам:

— Що ж ты наробыв, Иван?! Ой, лышенько мое! Теперь тебя в госпиталь положат, а мне знову приказ: иды на кухню, готуй обеды. Вот и будет Петро Зленко в белом колпаке и с поварешкой в руках до самого Берлина шагать. Вояка! Герой промеж кастрюль и мисок! Ты мне, Иван, всю фортуну испоганил, на служебную карьеру мою крест поставил. Не прощу такого тоби николы.