Пока стучит сердце

5 мая

Произошло много событий.

Мы собираемся ехать в Ленинград. Для этого устраиваем две вещи, — вернее, одну уже устроили — концерт педагогов с общественностью и постановку «Майской ночи, или утопленницы» своими силами. Концерт был 2 мая 1935 года. Я была кассиршей.

17 июня

Народу пришло на концерт масса. Все ждут, волнуются, кричат. Стоит мне только выйти из комнаты-кассы, сразу засыпают вопросами: «Почему не на­чинают?», «Скоро начнут?»

И все пристают ко мне. А что мне прикажете делать? Отвечаю: «Скоро, скоро, отстаньте только», а у самой мороз по коже пробегает: никого из артистов нет, хотя уже девятый час.

Многим концерт не понравился. Я очень боялась, что этот концерт подорвет авторитет «Майской ночи». Действительно, так и было. Если на концерт было про­дано билетов на 462 рубля, то на пьесу — только на 400 рублей, даже меньше. Вот теперь надо собирать последние долги, я сдала только 660 рублей 40 копеек, а у меня нет времени.

Вокруг этой постановки создавались целые истории, даже заговоры. Левко однажды исколотили на репетиции, но все же пьеса удалась. Все остались до­вольны. Нас освещали огнем из кинобудки — смотришь на публику, но никого решительно не видишь. Лично я много перетерпела из-за этой пьесы. Я была свояченицей и сценаристом III действия. Я снарядила Ля-Ко в Москву за марлей для русалок, он ничего, как водится, не достал. И случайно в аптеке (нашей) узна­ла, что марлю нам дадут. Вот обрадовалась-то! Пьесу мы ставили 31 мая 1935 года.

29 августа

Я оправдываюсь сама перед собой. В чем? В своей лени. Правда, это нехорошо, но разберемся как следует. Что я обещала в прошлогоднем дневнике? Что его никто не увидит. Значит, я пишу только для себя...

Подумаешь, как интересны случаи из жизни такой «важной особы», как я! Руднева Евгения Максимовна! Но пока я писала эти строки, я успела передумать: буду писать дневник (если опять не раздумаю). Зачем? Да так просто.

31 августа

Тридцать первое августа! День, полный треволнений! Но то, что наступит после этого, принесет с собою удесятеренные волнения. Ну да ладно. Сегодня «у нас» в парке было собрание «нашей» школьной детворы. (Была когда-то наша!) Давали им гостинцы: три яблока, две конфеты и один пряник. Хорошо, должно быть, им было! Но неужели я им завидую? Конечно, нет. Если вспоминать с жалостью и завистью (иногда испытываются эти оба чувства сразу) о старом — значит не надеяться на будущее и не верить в настоящее. Я верю и надеюсь. А поэтому с новыми силами вперед! К новому учебному году я готова: тетради есть все, книги — почти все. Все подписано и обернуто.

Конец! С завтрашнего дня начинаю «новую» жизнь в новой школе и новый дневник.

Август

ДЕНЬ КРАСНОЙ АРМИИ (Отдельная запись в дневнике)

На сборе 17-го показательного отряда полнейшая тишина. Ребята внимательно слушают вожатую. Высказываются редко. Вожатая Оля Еременко говорит об организации при отряде военного кружка в ознаменование годовщины Красной Армии. Дверь в физкультурный зал, где происходил сбор, тихо отворилась, и вошел человек лет тридцати восьми: скромный вид, в военной шинели. Он прошел к роялю и, облокотившись на него, тоже стал слушать, что говорила вожатая. Пионеры поздоровались с ним и продолжали слушать, но уже многие взоры обратились на него с любопытством. Его ждали. Это был старший брат одной из наших пионерок, участник гражданской войны. Много интересного ждали услышать от него сегодня, накануне XVII годовщины славной, такой родной для нас Красной Армии!

«Ребята! Сколько же «ворошиловских стрелков» дадим мы к Первому мая?» — закончила вожатая Оля. Вопрос был кстати. Во-первых, никто не хотел уронить честь будущего стрелкового кружка в глазах присутствовавшего военного командира (еще бы!), а во-вторых, ребятам надоело молчать. Все выкрикивали цифры, не слушая друг друга. Наконец сошлись на одном: «Двадцать человек!» И сейчас же это было внесено пунктом в договор с пионерской трудкоммуной, который обсуждали перед этим.

Но вот слово получил «он». Начал шутливым вступлением: «Не сомневаюсь, что вы уже отличные «ворошиловские стрелки». Я испытал это на себе: покамест шел к вам, два раза подвергался обстрелу из... рогаток... — Уже серьезным голосом добавил: — Мой совет: бросьте это, ребята». Ребятам стало неловко при напоминании о рогатках, но он уже перешел к рассказу. Он не был профессиональным рассказчиком, но, несмотря на это, все ребята и даже педагоги были увлечены его рассказом. И до этого мы, конечно, слыхали о Красной Армии, но как мало давали нам «настоящие» докладчики по сравнению с ним! На вечерах, посвященных Красной Армии, куда мы до этого ходили вместе со взрослыми, докладчики тоже хорошо говорили, но все же это было не то, было как-то сухо и скучно. А здесь!.. Перед нами был живой человек, участник гражданской войны и приводил нам не сухие цифры, а факты, факты, захватывающие горячим стремлением бороться до конца... Перед нами проходила целая цепь героических побед, одержанных голодными, раздетыми, плохо обученными, часто мало­численными отрядами партизан, а затем красноармейцев над хорошо обученными войсками интервентов, которые находились в несравненно лучших условиях. И, в конце концов, победили красноармейцы. Почему? Это чудо? Нет, не чудо. Они были богаты тем, чего совсем не было у солдат белой армии. Самосознанием.

Он говорил долго, но никто не устал его слушать. Когда он кончил, его закидали вопросами. И все получили ясные, толковые ответы. Он обещал помочь молодому кружку. Да, большую зарядку дал нам этот вечер! И хотя мы не выполнили нормы — 20 «ворошиловских стрелков» к 1 Мая, — но только потому, что ощущали временный кризис в патронах.

Зато кружок работал вовсю и многие пионеры, не умевшие держать винтовку в руках, научились стрелять.

Долго будет памятен нам этот вечер.

1936 год

2 сентября

Да! Нас так не встречали. Как хочется мне на один день превратиться в первоклассника! Правда, только на один день — 1 сентября, потому что мне и девятиклассником живется неплохо .

3 сентября

Я отправилась в школу узнать, когда мы начинаем заниматься и, главное, в каком девятом классе я нахожусь. Но, к моему великому огорчению, оказалось, что списки девятых классов будут вывешены только вечером. Я уже было собралась уходить, но осталась. И хорошо сделала. Я пришла как раз вовремя: к часу было назначено комсомольское собрание, о чем я не знала.

Я люблю такую жизнь. Придя в школу, я сейчас же попадаю в круговорот школьной жизни, никогда не оставаясь пассивным наблюдателем. Я горю в об­становке школы, но моя работа ничего общего не имеет с круженьем белки в колесе: хоть и недавно, но я уже в комсомоле, а это что-нибудь да значит. До собрания работали. Кто вырезал буквы, кто клеил их на материю, а мы — Ира, а затем Лида и многие другие — делали этикетки на пакеты с подарками для «перваков», как говорит Рива.

Действительно, нужно испытать худшее, чтобы по-настоящему оценить лучшее. Мы, ученики старших классов, глубоко чувствуем, как должна повлиять эта теплая встреча на малышей, впервые переступающих школьный порог на равных правах со старшими. Но наши чувства обманывают нас. Ведь нас принимали по-другому, и поэтому нам такая встреча кажется чем-то особенным, а те, кого встречают, не знают другого и примут это как нечто само собой разумеющееся. Рива говорила о МЮДе *, о нашей работе в школе, а работы на наш век хватит! После собрания работа продолжалась по-прежнему. Нужно было написать 250 штук наклеек. У меня уже болели руки, когда было лишь 200 штук. Но все-таки написали все. Ура!

Сентябрь

Чем больше изучаешь химию, чем глубже понимаешь химические процессы, тем больше встречаешь их на каждом шагу. Буквально везде, куда ни ступишь, натыкаешься на них. Однажды у меня было много свободного времени, и я решила смотреть вокруг себя и записывать все, что как-нибудь связано с химией. Перо, чернила, тетрадь — это были первые предметы, затем еще, еще и еще. Я писала уже больше часа, исписала четыре листа, а описание еще не двинулось дальше предметов письменного стола. Отдохнув (у меня порядочно устала рука), я описала как могла производство металла — на столе лежал циркуль — и на этом остановилась. «Довольно! Всего все равно не опишешь, а это, кстати, никому и не нужно. Ведь не станут же потомки читать мои записки!» Приняв это благоразумное решение, я все же продолжала объяснять все вокруг, правда, уже не записывая. Наконец мне это смертельно надоело. Я подошла к этажерке, но уже с другим намерением: спастись от химии в чтении. Я с надеждой взяла своего любимого поэта Некрасова, но — о ужас! — преступная мысль уже омрачила мой рассудок: а из чего и как сделана обложка книги? Со страхом я швырнула ни в чем не повинную книгу и устремила свой взор через окошко в сад. Но сейчас же отвернулась, потому что там было столько предметов, столько предметов, еще не объясненных мною с химической точки зрения, что уж лучше мне было сидеть в комнате.