Пока живешь...

«ОДНАЖДЫ ОСВЕТИТСЯ ИЗНУТРИ...»

* * * Однажды осветится изнутри век сумеречной жизни на планете — свободно сомневайся и твори, и правдой не плати за право это. Но светлые проходят времена, и мрак творит над разумом вендетту— невидимая трудная война, где по тылам не спрятаться поэту. Коснись одежды, но не трогай плоть, переноси на плоскость многомерность, и скорлупу не пробуй расколоть, храни поверхности зеркальной верность. И если жизнь стоит на тормозах, безвременье рождает антиподов— одни мудрят и гибнут на глазах, расплющив лбы о каменные своды, другие, осадив своих коней, недвижимостью сделав недвижимость, живут всегда хозяевами в ней, уверовав в свою непогрешимость. Но третьи есть! — у них высок удел, и над возней и мелким мельтешеньем они встают, презрев любой предел, не требуя наград и утешений. И если есть в поэзии цена, она имеет вес такой свободы, которая сравнится лишь одна с неторопливой мудростью Природы.

ПОИСКИ СЧАСТЬЯ

Постигаю я терпение, мой друг, чистоте пытаюсь слово научить, все, что кажется нам темным поутру, высветляют предзакатные лучи. Если мысли не уместятся в тетрадь, этих птиц в неволе памяти держи... Это страшно — опыт сердца рифмовать — видишь, я еще не умер, но не жив. Ну, а если нет ни счастья, ни судьбы, ну, а если непонятно все кругом, ты начни опять с мечты и ворожбы, не грози пустому небу кулаком и уверуй — вера каждому дана, будет радость, если множить грусть на грусть.. Пусть же люди, снисходящие до нас, полагают, что нас знают наизусть. Есть на каждую беду страшней беда — к утешениям себя ты не неволь, мы и счастливы бываем, если боль покидает нас на время иногда. Все не наше — ни начала, ни концы, наша жизнь, она и есть та соль земли, а счастливыми бывают мудрецы, что свой путь через несчастия прошли.

ЛЕНИНГРАДСКИЕ АКВАРЕЛИ

Контуры чисты, блики не густы, крыши и мосты, арки... Сонны берега, призрачна река, замерли пока парки. Тихо проплыло тяжкое крыло, светлое чело или в выси ветровой мальчик над Невой, ангел вестовой на шпиле. Мимо Спаса, мимо Думы я бреду путем знакомым, мимо всадников угрюмых к бастиону Трубецкому. Вдохновенья старых зодчих, Петербурга привиденья дразнят память белой ночью и влекут в свои владенья. Грани берегов, ритмы облаков в легкости штрихов застыли, и воды слюда раздвоит всегда лодки и суда на штиле. Все без перемен — кадмий старых стен, и колодцев плен лиловый, эхо и лучи множатся в ночи, как орган звучит слово. Розоватый дождь в апреле, разноцветные соборы, зимы в синей акварели, в охре осени узоры. Кто-то кистью, кто-то мыслью измерял фарватер Леты, кто-то честью, кто-то жизнью расплатился за сюжеты.

«А ВЕТРЫ ЗАКРУЖИЛИ, ЗАВЕРТЕЛИ...»

* * * А ветры закружили, завертели листву и закачали сосняком, но ласточки еще не улетели, и даже люди ходят босиком. Шальная развеселая картина — мне осень платит листьями за грусть, но все они застряли в паутине, и я до них никак не дотянусь. А может быть, в стране далекой где-то, куда не залетали корабли, в ходу такие желтые монеты — раскаянья и совести рубли. Осталось две получки до метели и ни одной любви до рождества, но ласточки еще не улетели, и на березах желтая листва.

ДВЕ ПТИЦЫ

Мы встретились в таком просторе, в таком безмолвии небес, что было чудом из чудес пересеченье траекторий. Быть может, мы в совместный путь могли с тобой пуститься вскоре — в чем состояла цель и суть всей нашей жизни, но на горе мы с удивлением открыли, что птица птице не под стать, стремительные наши крылья в полете будут нам мешать. Так мощен наших крыл разлет, что сблизиться нам не дает.

ТРИ СЫНА

Три сына мои, три сердца, три боли... В них все — не отнять, не прибавить. Я царь их и раб. Нет прекрасней неволи... Петр, Александр и Павел. И каждый из них — мой давнишний портрет. Но вспомните старые фото — меняются ракурс, одежда и свет, и в нас изменяется что-то. Они нарушают мой тихий настрой, не любят порядка и правил, им кажется жизнь бесконечной игрой... Петр. Александр и Павел. Пытаюсь зажечь в них хотя бы свечу, не худшая все-таки участь... Мне кажется — я их чему-то учу, а это они меня учат. В них память веков и любви моей суть, и свет уж другого столетья. И каждый найдет свой особенный путь... Ох, весело буду стареть я! Три сына мои — три чистейших души... Я жизнь от забот не избавил, так просто проблему бессмертья решив — Петр, Александр и Павел.

ДВА МАЛЬЧИКА

Два мальчика на длинном берегу, два юных существа святых и голых.. Восторг и дрожь на них наводят волны и ветер их сбивает на бегу. Огромен мир, и небо необъятно, и солнце друг, и море страшный друг. Оно влечет, как тайна, и испуг несут ваты и пенистые пятна. День бесконечен, время не течет... Что значит завтра? Что такое вечер?— не знает пятилетний человечек и благу жить не воздает почет. Он — воздух, и вода, и сам он благо... Глаза — как морс, кожа — как песок. Пугливый и беспечный полубог, не соизмеривший пути и шага. Два мальчика и больше ни души. А я — не в счет, я нынче не природа. Я знаю химию земли и небосвода и их судьбой (увы!) могу вершить. Слияние лростора, ветра, вод с их легким существом растает скоро. Они уедут в северный свой город и не заметят этот переход, два мальчика на длинном берегу...

МЛАДШИЙ СЫН

Мой маленький, толстенький, хитрый сынок, несчастье мое и услада, по сути — шпана, а на вид ангелок, двойной крокодил шоколада, с моторчиком в сердце, в ногах и в руках, и бога, и черта творенье — гостей оставляешь всегда в дураках, съедая и торт и варенье, великий политик, великий хитрец, конфет и плодов скороварка, знаток умиленных и добрых сердец, святой вымогатель подарков, воинственный рыцарь и рыцарь скупой со складом под старой подушкой, чинящий у братьев грабеж и разбой, лихой доноситель на ушко, крикун, матершинник, пройдоха и вор, обжора и эксплуататор, влезающий нагло в любой разговор, приказчик, министр, император.