Полдень в пути

«Где ты, конь мой, сабля золотая…»

М. Песлуховской

Где ты, конь мой, сабля золотая, Косы полонянки молодой? Дым орды за Волгою растаял, За волной седой. Несыть-брагу — удалую силу — Всю ковшами вычерпал до дна. Не твоя ль рука остановила Бешеных любимцев табуна? На, веди мою слепую душу, Песнями и сказками морочь! Я любил над степью звезды слушать, Опоясывать огнями ночь. Не для деревенских частоколов, Тихопламенных монастырей, Стал, как ты, я по-иному молод, Крови жарче и копья острей. Проклянет меня орда и взвоет, Пусть, ведь ты, как небо, весела, Бог тебе когда-нибудь откроет, Почему такою ты была.

«Когда уйду — совсем согнется мать…»

Когда уйду — совсем согнется мать, Но говорить и слушать так же будет, Хотя и трудно старой понимать, Что обо мне рассказывают люди. Из рук уронит скользкую иглу, И на щеках заволокнятся пятна, Ведь тот, что не придет уже обратно, Играл у ног когда-то на полу.

«Мою душу кузнец закалил не вчера…»

Мою душу кузнец закалил не вчера, Студил ее долго на льду. Дай руку, — сказала мне ночью гора, — С тобой куда хочешь пойду! И солнечных дней золотые шесты Остались в распутьях моих, И кланялись в ноги, просили мосты, Молили пройти через них. И рощи кричали: «Любимый, мы ждем, Верны твоему топору!» Овраги и рощи горячим дождем Мне тайную грели нору. И был я беспутен, и был я хмелен, Еще кровожадней, чем рысь, И каменным солнцем до ног опален — Но песнями губы зажглись.

«Полюбила меня не любовью…»

Полюбила меня не любовью, Как березу огонь — горячо, Веселее зари над становьем Молодое блестело плечо. Но не песней, не бранью, не ладом Не ужились мы долго вдвоем,— Убежала с угрюмым номадом, Остробоким свистя каиком. Ночью, в юрте, за ужином грубым Мне якут за охотничий нож Рассказал, как ты пьешь с медногубым И какие подарки берешь. «Что же, видно, мои были хуже?» «Видно, хуже», — ответил якут И рукою, лиловой от стужи. Протянул мне кусок табаку. Я ударил винтовкою оземь. Взял табак и сказал: «Не виню. Видно, брат, и сожженной березе Надо быть благодарной огню».

«Длинный путь. Он много крови выпил…»

Длинный путь. Он много крови выпил. О, как мы любили горячо — В виселиц качающемся скрипе И у стен с отбитым кирпичом. Этого мы не расскажем детям, Вырастут и сами все поймут, Спросят нас, но губы не ответят И глаза улыбки не найдут. Показав им, как земля богата, Кто-нибудь ответит им за нас: «Дети мира, с вас не спросят платы, Кровью все откуплено сполна».

«Не заглушить, не вытоптать года…»

Не заглушить, не вытоптать года,— Стучал топор над необъятным срубом, И вечностью каленая вода Вдруг обожгла запекшиеся губы. Владеть крылами ветер научил, Пожар шумел и делал кровь янтарной, И брагой темной путников в ночи Земля поила благодарно. И вот под небом, дрогнувшим тогда, Открылось в диком и простом убранстве, Что в каждом взоре пенится звезда И с каждым шагом ширится пространство,

СЕВЕРНАЯ ИДИЛЛИЯ

Не простые чайки по волне залетели, Забежали невиданные шнявы, Как полночному солнцу иволги пели, Слушал камень лютый да травы. Расселись гости, закачали стаканы, С зеленой водой пекут прибаутки, Кроют блины ледяной сметаной, Крепкие крутят самокрутки. Чудят про свой город; гора не город, Все народы толкутся в нем год целый, Моржей тяжелей мужи поморы, В смоленом кулаке держат дело. — А у нас валуны как пестрые хаты, Заходи-ка, чужак, в леса спозаранья, Что отметин на елях понаставил сохатый, Что скрипу чудного от крыла от фазанья. Хохочет кожаный шкипер, румяный, манит: — Ну, заморского зелья, ну, раз единый, Стеклянная кровь ходуном в нем нынче мурманит, В собачьем глазу его тают льдины. Руку жмет, гудят кости, что гусли, Лает ласково в дым и ветер. — Лондон, Лондон — Русь моя, Русь ли? В ушкуйницу мать — ушкуйники дети. Расплылся помор, лапу тычет вправо, Колючебородый, с тюленьей развалкой старик: — А вон там, пес ты божий, глянь через камень и травы, Москва-мать, ходу десять недель напрямик.

«Потным штыком банку пробил…»

Потным штыком банку пробил, Зажевали губы желтое сало, Он себя и землю любил, И ему показалось мало. От моря до моря крестил дороги, Желтое сало — как желтый сон, А запаивал банку такой же двуногий, Такой же не злой и рябой, как он. Галдели бабы: зайди, пригожий! Ворчали деды: погоди, погоди! От моря до моря все было то же. Как ты ни пробуй, как ни ходи. Язык по жестянке жадно бегал, Не знает консервный заморский слуга, Как можно любить эти комья снега, Кривые цветы на колючих лугах. А ударит буря или сабля положит, Покатится банка, за ней — голова. Ну, как рассказать, что всего дороже Живая, впитавшая кровь трава.

«Еще в небе предутреннем и горбатом…»

Еще в небе предутреннем и горбатом Тучи горят в пустынях ночных. Самой последней и злою платой Я откупил силу рук твоих. Люди легли, как к саням собаки, В плотно захлестнутые гужи,— Если ты любишь землю во мраке Больше, чем звезды, — встань и скажи. Песню наладим, как ладят шхуну, Встретим сосну — улыбнись, пойму, Песенным ветром на камни дуну — И камни встанут по одному. Отчего и на глине и на алмазе Рука твое имя всегда найдет? Ветка курчавая знает разве, К солнцу какому она растет?

ЧЕЛОВЕК С СЕВЕРА

Они верили в то, что радость — птица, И радость била большим крылом, Под ногами крутилась черной лисицей, Вставала кустами, ложилась льдом. Лед пылью слепящей, сухой и колкой Этот снившийся путь не во сне, не во сне окружил — Так плечо о плечо, — а навстречу сугробы и елки, А навстречу сторожка у сосновой бежит межи. Кто войдет в нее — сам приготовит ужин, Разбуянит огонь и уж больше ночей не спит, И кровь его смешана с ветром, с вьюжной тяжелой стужей, Долгою зимнею песней неудержимо стучит. Ночная земля осыпана снегом и хмелем, Мы отданы ей, мы земному верны мятежу — В расплавленной солнцами Венесуэле Пальмовым людям когда-нибудь все расскажу: О сердцах, о глазах, больших и тревожных, О крае моем, где только зима, зима, О воде, что, как радость земную можно Синими кусками набить в карман. И люди поверят и будут рады, Как сказкам, поверят ледяным глазам. Но за все рудники, стада, поля, водопады Твое имя простое я не отдам.

«Разве жить без русского простора…»

Разве жить без русского простора Небу с позолоченной резьбой? Надо мной, как над студеным бором, Птичий трепет — облаков прибой. И лежит в руках моих суглинок Изначальный, необманный знак — У колодцев, теплых стен овина Просит счастья полевой батрак. Выпашет он легшие на роздых Из земной спокойной черноты, Жестяные, согнутые звезды, Темные иконы и кресты. Зыбь бежала, пала, онемела, А душа взыграла о другом, И гайтан на шее загорелой Перехвачен песенным узлом. Земляной, последней, неминучей Послужу я силе круговой — Где ж греметь и сталкиваться тучам, Если не над нашей головой?