Полнолуние

– Он действительно из очень старинного дворянского рода, – слегка недоуменно сказал Михайлишин.

Сказал так, словно на старости лет я забыл: Волга впадает в Каспийское море, а железяка, болтающаяся у меня под мышкой, называется пистолетом.

Та-ак. Интересно. Дворянин. Ну надо же. Я посмотрел на Михайлишина. Он явно не шутил.

– Да у нас в академпоселке все это знают, – сказал он. – Николай Сергеич и родился здесь. В старой барской усадьбе, где потом детдом был. Это бывшее родовое поместье Бутурлиных. Вон там.

Он, полуобернувшись, махнул в сторону рукой.

– Да ну?!

Я с трудом скрыл неприятное (кстати, непонятно почему – потом надо будет проанализировать) удивление. Михайлишин сейчас не видел моего лица, поэтому ничего не заметил.

– Да, товарищ майор. Его предки в Бархатную книгу записаны. Стася как-то мне сама рассказывала…

– Стася? Источник твой то есть? – спросил я Михайлишина.

Он не ответил, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Конечно, это и был его "источник". Ясно, как дважды два. Особенно если вспомнить, как он ее попку, кстати весьма симпатичную, взглядом оглаживал.

– В бархатную он записан… В ситцевую, – пробурчал я и пошел дальше. – Он барин, да и я не татарин… Какой бы он там ни был барин, но, если хоть как-то завязан в этой истории, я его расколю. И не таких кололи. Ладушки, Михайлишин, не забудь – с тебя отчет. А дворянина твоего я еще покопаю. И внучку его тоже, кстати. Уже официально. И знаешь, почему, сынок?

Михайлишин опять промолчал, топая в полушаге от меня.

– Потому что вчера, когда Пахомов чаи гонял у Бутурлина, там же присутствовала и твоя… бархатная внучка. Что же это ты, сынок? Снова лопухнулся?

– Я это знал, товарищ майор, – твердо сказал Михайлишин.

– А почему промолчал? Мне не сказал?

– Я вам говорил.

– Когда? – от неожиданности я снова остановился. Сегодня участковый меня радовал.

– Когда мы сюда ехали. Я же вам говорил: она почти постоянно живет у деда. По крайней мере, последнюю неделю.

– Живет, не живет… Это совсем не значит, что ты мне доложил о том, что она присутствовала на вчерашнем ужине Бутурлина с Пахомовым. И вместе с дедом пошла его провожать.

– Как провожать?

– А вот так, молча. Бутурлин утверждает, что они проводили Пахомова до ближайшего перекрестка, а дальше Пахомов пошел один. Они вернулись домой. И позже ночью ничего подозрительного не слышали и не видели. Бык да теля – одна родня, понятное дело. А ты, сынок, про Бархатную книгу мне горбатого лепишь.

– Виноват, товарищ майор.

– Виноват…

Я снял кепку и потер ладонью внезапно занывший затылок. Наверное, давление стало падать. А может, все из-за того, что с каждой минутой дело Пахомова становилось все запутанней и запутанней. Эх, сейчас бы плюнуть на все да отправиться домой. Выпить для профилактики хорошую рюмку коньяка, граммов эдак в семьдесят пять, закусить – и в постель. И защемить минуток эдак сто восемьдесят.

Я вздохнул. Мечты были явно несбыточные.

Я неторопливо развернулся и зашагал в обратную сторону, к видневшейся поодаль машине участкового. Михайлишин молча двинулся за мной. Я продолжил:

– У внучки твоей, как и у ее деда, нервы, видать, из стальной проволоки сделаны. Знакомому дедову, с которым она вчера за одним столом чаи распивала, голову ночью отрезали. А ей хоть бы хны.

– Да нет же, товарищ майор, она переживает, – горячо, даже чересчур, возразил Михайлишин. – Я с ней разговаривал. Она просто… просто гордая. Не хочет показывать, что у нее внутри творится.

– Внутри… Нутро твоей девицы меня не интересует.

– Почему ж это моей? – запротестовал было Михайлишин.

Я усмехнулся:

– Сынок, может быть, я уже и старый, но пока что не слепой. Короче: у твоего коллекционера единственное на сегодняшний день алиби – собственная внучка. Не бог весть какое, кстати, алиби. И у нее тоже, между прочим, весьма шаткое: родной дед. А ты, небось, догадываешься, что это такое – родная кровь.

– Вы что же, хотите сказать, что Николай Сергеич… – взволнованно перебил меня Михайлишин.

– Я ничего не хочу сказать. Мое дело – поймать убийцу. Скажет суд. А наша с тобой задача – рыть улики, выяснять мотивы, искать орудие убийства, выстраивать доказательства и – найти душегуба. Как можно скорее, понятно? Иначе нам небо с овчинку покажется. Ничего, что я тебе лекцию по основам криминалистики читаю, сынок? Не обижаешься, а?

Михайлишин, моментально залившись краской, словно красна девица, отрицательно замотал головой.

– То-то, – усмехнулся я. – Так что завтра – обоих ко мне на официальный допрос. Прямо с утра. Понял?

– Как не понять, товарищ майор.

Мы подошли к машине.

– Тогда все, – сказал я, залезая в салон. – Отвезешь меня в отдел, а сам иди, копай шпану до посинения. Чтобы к завтрашнему утру, до прихода этих твоих… добрых знакомых, у меня на руках был максимум данных по поселку и станции.

Через пятнадцать минут Михайлишин высадил меня возле райотдела. Я отпустил участкового восвояси, а сам пошел в райотдельскую столовую и там пообедал. Домой я не поехал: не хотелось портить Кате настроение своим мрачным видом. Потом я засел у себя в кабинете. Надо было успеть просмотреть материалы, наверняка уже поступившие по моему запросу. И заключение патологоанатома о смерти бывшего егеря Пахомова. Хотя я, естественно, ничего сверхнеожиданного от этого заключения не ждал, все равно с ним надо было ознакомиться – орднунг ист орднунг.

И еще: меня мучили неясные, но очень и очень плохие предчувствия.

Глава 9. СТАСЯ

После традиционного набега на дедушкин огород, взяв в виде своей обычной дани большое лукошко клубники и оставив поверженного, но в последний момент пощаженного Михайлишина, я уходила, всей спиной ощущая его взгляд. И не только спиной, должна заметить. Как дальше будут развиваться наши отношения и что я буду делать – не знаю. Я вообще старалась не забивать себе голову. Потому что последние полтора месяца, пока я жила на родительской даче в Алпатове, Михайлишин постоянно оказывал мне подчас пусть не очень заметные, иногда просто неловкие, но вполне определенные знаки внимания. Чтобы понять, что к чему, не нужно быть семи пядей во лбу. И я, девушка сообразительная, наблюдательная, довольно быстро смекнула, что участковый положил на меня глаз.

Не скажу, что старший лейтенант Антон Михайлишин мне антипатичен, нет. Скорее, наоборот. Взрослый опытный мужик, что уже приятно. Неглуп, недурен собой, вполне воспитан и ненавязчив. Его ухаживания и брачные танцы с распусканием хвоста, естественно, мне льстили. Как польстили бы любой гетеросексуальной женщине. Я даже слегка ему подыгрывала. Отвешивала комплименты. Или наоборот, начинала над ним насмехаться, как сегодня на огороде, например. Впрочем, я не испытывала никаких угрызений совести, подкалывая здоровилу старшего лейтенанта, который делался в моем присутствии необычайно застенчивым. Просто ручным, как кролик породы белый великан. Вот я и резвилась. Правда, иногда мне даже становилось немного жаль парня. Интересно, почему это иной раз из меня лезет такая безжалостная стервозность, а? Не знаю. Да, становилось мне его жалко. Но не более того: не могу сказать, что испытываю к старшему лейтенанту какие-то серьезные чувства.