Полнолуние
Шрифт:
– Стася!.. Что с тобой случилось! Стасечка?!. Отец! Отец, да быстрее же иди сюда, быстрей! – закричала она, не сводя с меня перепуганного взгляда. – Стася!..
– Ничего, мама, ничего, я сейчас, – пробормотала я, сама не понимая, что говорю. Мне сейчас было не до материнских истерик – надо было попытаться справиться с подступающей собственной.
Наконец я с трудом заставила себя оторваться от двери и обессиленно опустилась на стоявший у вешалки стул. Из гостиной послышались торопливые шаги, и в дверях прихожей появился папа с "Коммерсантом" в одной руке и кружкой чая – в другой. Он непонимающе переводил взгляд с меня на маму. За его спиной маячила перепуганная не меньше мамы, растрепанная Ксюша в застиранном байковом халате: мамины крики явно выдернули нашу домработницу прямо из постели. Мама вдруг
– Что случилось, доченька, что?.. Скажи, тебя кто-то обидел?..
Я только и сумела, что отрицательно помотать головой.
– Расскажи, что случилось. Тебя кто-то напугал, да, деточка? Ведь что-то случилось, да? – твердила мама. – Случилось, Стася?..
– Да, мама, случилось, – наконец выдавила я из себя и тихонько заплакала, уткнувшись в пухлое мамино плечо, обтянутое темно-малиновым атласом халата.
Сквозь слезы я увидела, как мама, по-прежнему ничего не понимая, но чувствуя, что со мной произошло нечто ужасное, сделала подошедшей Ксюше страшные глаза и прошептала:
– Принеси валерьянки, быстро!..
Только минут через десять, когда я выпила разбавленной водой валерьянки, когда родители заботливо отвели меня в гостиную и уложили на диван, стоящий в углу комнаты, только тогда я почувствовала, что немного успокоилась. Я по-прежнему не отвечала на тревожные расспросы родителей, только пробормотала, что лично со мной ничего не случилось и повода для беспокойства нет. Я полулежала, укрытая пледом, и держала в еще трясущихся ладонях большую кружку горячего чая, который на счет раз приготовила Ксюша. Уставившись в потолок, я молчала. Дрожь в руках постепенно унималась, но внутри себя я все равно ощущала мертвящий холод и в ушах по-прежнему слышались недавние жуткие вопли – и первый, и второй.
Ночной кошмар никуда не исчез. Он просто затаился.
Перепуганные родители и Ксюша ходили на цыпочках и шепотом переговаривались, ничего, конечно, не понимая. Но сейчас мне было не до их переживаний.
Способность рассуждать здраво все-таки стала возвращаться. Медленно, но возвращаться. Только я не знала, что теперь делать. Конечно, можно было позвонить дежурному в милицию и рассказать… Но про что? Про то, как за мной гнался по лесу кто-то ужасный, кого я и в глаза не видела; вроде бы он бежал за мной, а потом я услышала какие-то странные крики?.. И якобы мне показалось, что только что в поселке кого-то убили? Да, показалось. И все? Да меня на смех поднимут с этими надуманными страхами. Кто мне поверит? Кто?..
Я посмотрела на трубку радиотелефона, лежащую на журнальном столике у дивана, и вдруг ясно поняла, что надо сделать. Я схватила трубку (пальцы опять задрожали, но уже от волнения) и, не сразу попадая на нужные кнопки, набрала номер того единственного человека, который мог мне сейчас поверить. И помочь.
– Стасечка, кому ты звонишь? – осторожно спросила мама, появляясь в дверях. – Ведь уже так поздно…
Я не стала ей отвечать. Сейчас я думала только об одном – чтобы мне ответили на том конце провода. Но в трубке пока слышались бесконечно длинные монотонные гудки. Наконец все же что-то щелкнуло и сонный голос Антона Михайлишина сказал:
– Участковый Михайлишин. Слушаю вас.
– Антон, это я, – быстро сказала я враз севшим от волнения голосом. – Скорее приезжай ко мне домой. Прошу тебя, скорее…
– Что с тобой случилось? – заорал он. Судя по такой реакции, сон у него как рукой сняло. – Что?!
– Скорее приезжай. Я все тебе расскажу, – сказала я и нажала кнопку отбоя.
С улицы донесся рокот автомобильного двигателя, свирепо взвизгнули тормоза, и через минуту, топая ножищами, к нам в дом не здороваясь (что на него совершенно не похоже) ввалился Антон Михайлишин. По всему было видно, что одевался он впопыхах: поверх полурасстегнутой клетчатой рубашки – старая короткая куртка из плащевки, вылинявшие домашние джинсы и кроссовки на босу ногу. За узкий кожаный ремень джинсов был заткнут пистолет. Пистолет поразил меня больше всего.
Выражение Антонова лица не предвещало ничего хорошего.
– Где она? – рявкнул он с порога гостиной,
озираясь по сторонам.– Я здесь, Антон, – проскрипела я.
Михайлишин, мгновенно оценив обстановку, шагнул к дивану и наклонился надо мной:
– Кто?
– Что – кто? – не поняла я.
– Кто на тебя напал? – спросил Антон.
– Почему это ты думаешь, что на меня напали? – слабо удивилась я.
– А что я, по-твоему, должен думать, если ты мне звонишь, причем в полночь, да еще таким голосом…
– Каким – таким?
– …и просишь о помощи? – закончил, не обращая внимания на мою реплику, Антон. И снова спросил:
– Так что случилось?
– Почти ничего…
– Что значит – "почти"?
Я нашла взглядом маму, которую обнимал за плечи папа:
– Мама, выйдите все, пожалуйста. Мне надо наедине поговорить с Антоном. Пожалуйста.
Мама, поколебавшись, подчинилась. Они с папой вышли из гостиной. Ксюша ушла следом за ними и закрыла за собой двустворчатую стеклянную дверь. Я повернулась к Михайлишину и посмотрела ему прямо в глаза:
– Дай мне слово, что не будешь смеяться над тем, что я тебе расскажу.
– Даю, – серьезно ответил мне Антон.
Глава 26. ТЕРЕХИН
Сегодня вечером, а точнее уже ночью, я снова никак не мог уснуть, твою мать. Вторую ночь подряд! Но при всем при этом мой организм, как ни странно, вполне нормально держал нагрузку. Что со мной происходило, я по-прежнему не знал, да и знать не хотел. И, понятное дело, опять валил все свои заморочки на бессонницу и полный замот на работе. Плюс на сегодняшний безрезультатно прошедший день: почти двадцать четыре часа уже пролетело с момента убийства – и ни черта. Ноль. Ничего, зато я знал, что пройдет еще день, максимум – два, и все войдет в норму. Это я знал прекрасно. А на неведомые поганые процессы, происходившие в моем организме под воздействием полнолуния, плевать я хотел. Да и не до того мне было, чтобы еще и думать о загадках и странностях влияния на меня долбаного земного спутника. Тут на грешной земле такие странности творятся, что впору свихнуться.
Но я оставался в здравом уме и памяти.
В данный момент я сидел на открытой веранде, перетащив на нее из прихожей большое продавленное кресло, оставшееся от старого гарнитура. Курил, стряхивая пепел в большую медную пепельницу, и спокойно и методично обмозговывал ситуацию, закрутившуюся вокруг убийства Пахомова. Свет на веранде я зажигать не стал. Сидел, как бирюк, в полумраке – только из окон спальни лился желтоватый свет торшера. Там, на широкой супружеской кровати, лежала Катя и с удовольствием читала "Ретушера" – недавно вышедший, но уже изрядно нашумевший роман молодого московского писателя. Я и сам его пролистал на скорую руку, но мне он показался чересчур интеллигентным и запутанным. Я люблю книги попроще, в основном боевики и исключительно зарубежных авторов: реалии моей вначале советской, а теперь вот русской, или – как все почему-то выражаются – российской жизни и так до смерти мне надоели в повседневной текучке.
Кстати, а почему российской? Большую часть своей жизни, будучи обычным русаком с предками-крестьянами до седьмого колена, я просуществовал в качестве советского человека. Потом с ходу стал россиянином. А просто русским меня когда-нибудь назовут, а? Или как? Или в дальнейшем вообще превратят в какое-нибудь, мать их там всех наверху, русскоязычное население?!.
Ладушки. Хрен с ним.
Вообще-то, если говорить откровенно, зарубежные переводные романы в тонких бумажных обложках были для меня своего рода бегством от работы. В чем я даже самому себе признавался с неохотой. Я покосился в сторону освещенного окна и тяжело вздохнул. Сегодня Катя осталась ночевать дома, отказавшись, несмотря на мои настойчивые просьбы, снова, как и в прошлую ночь, уйти ночевать к Татьяне. В ответ на мои возражения – дескать, я наверняка буду всю ночь ворочаться и ей спать не дам – Катя твердо сказала, что все равно остается дома. А в крайнем случае примет какое-нибудь легкое снотворное. Короче, пришлось мне смириться. Я вообще частенько и вполне сознательно уступаю жене: она единственный в моей жизни человек, с которым я могу пойти на попятный. Даже когда уверен, что на все сто процентов прав. Хотя настроения мне это не улучшает, естественно.