Полонянин

Опешил мальчишка, растерялся. На мать посмотрел испуганно. А та вдруг навзрыд заплакала. Словно и не княгиня вовсе, а баба простая.

– Христианин он по вере, – сказал я ей. – Андреем его зовут. Рыбак он.

– Что же это за вера такая, – сквозь слезы шепчет, – что силу людям дает за истязателей своих прощения просить?

И тихо вдруг стало. Даже дулеб замолчал. Лишь пожарище головнями потрескивает.

– Эй, Претич, – Святослав тишину нарушил. – Развяжи его. Пусть идет куда хочет. Виру он свою сполна отдал.

Утро нового дня порушенная деревенька встретила бабьим воем. Причитаниями по погибшим мужьям, сыновьям и дедам. Хоронили своих и чужих. Для дулебов отдельную яму в лесу вырыли, там их и сложили. Своим два кургана на берегу реки насыпали. Один для холопов, другой для ратников. Рядом Заруб, Веремуд и Кислица легли. Друзьями жили, друзьями в Репейские горы ушли. Меж курганов живые по мертвым тризну справили. Все, как полагается.

Только Владану отдельно похоронили, так Загляда с Малушей захотели. По древлянским обычаям, положили ее под березой белой. Ногами на восток, головой на закат. Чтобы ей видно было, как солнышко встает. Поплакали над ней, песню поминальную спели. И оставили Даждьбогову внучку.

А ранеными лекарь занялся. Попервости к Андрею он подошел. Осмотрел раны, головой покачал.

– Что? – спросил рыбак. – Не жилец я?

– Не жилец, – ответил Соломон. – Крови много потеряно, да и гвозди ржавые свое дело сделали. Гнить теперь раны начнут.

– Ясно, – вздохнул Андрей и добавил: – На все воля Божия, и все в руце Его.

Потом старый иудей ко мне подошел.

– Я смотрю, спокойно ты жить не можешь. Все на задницу свою бед ищешь?

– Я их не ищу, – попытался улыбнуться ему в ответ. – Они меня сами находят.

– Оно и видно, – вздохнул Соломон. – Рожа-то синяком сплошным. Красавец писаный.

– Рожа ничего. Поболит, да не отвалится. Главное, яйца на месте, а остальное мелочи.

Засмеялся Соломон. Говорит:

– Ну, коли шутишь, так, значит, скоро поправишься.

– Куда я денусь? – улыбнулся я.

– А все равно, – лекарь мне, – рожа у тебя жуткая.

– И с ногой беда. Ляжку над коленом копьем распороли. И на ребрах ссадины.

– Промыть надобно, – разодрал мне лекарь порты. Не сдержал я стона, когда он ткань, припекшуюся, от раны отдирал.

– Потерпи, – говорит. – Не так уж и страшно тут. Ну, одним шрамом больше будет, эка невидаль. А на груди и вовсе безделица. Царапины скоро затянутся. Главное, что кости целы. Везучий ты, Добрый. Из мясорубки такой живым выбрался. Все тебе, как с гуся вода, а портами с исподним с тобой кто-нибудь из ратников поделится… – зубы мне лекарь заговаривает, а сам над ранами колдует.

– А у Андрея, я слышал, дела плохи? – спросил, когда Соломон мне рану промыл да края у нее стянул, и я снова говорить смог.

Кивнул головой лекарь.

– Эх, – вздохнул я, – Берисаву бы с Любавой сюда. Ведьмы бы его выходили.

– Это что ж? – обиделся Соломон. – Ты мне не доверяешь? Думаешь, что если он христианин, то старый иудей его в беде бросит? Рад я был бы ему помочь, да только не в моих это силах.

– Знаю, – ответил я. – И верю тебе, просто соскучился по ведьмам сильно. Особенно по младшей. Давно уж не виделись.

– Хорошей мне Любава помощницей была, – согласился лекарь. – Жаль, что ушла тогда.

– И мне жаль.

– Добрынюшка. – Я даже вздрогнул, словно это Любава меня позвала.

– Добрынюшка, ты как тут без нас? – Малуша с Заглядой к нам подошли.

– Хорошо, сестренка, – ответил я ей. – Лекарь говорит, что уже на поправку пошел.

– Дня через три на ноги встанет, – подтвердил иудей.

– Дядя Соломон, ты за него не беспокойся. Мы с Заглядой за ним присмотрим.

– И за остальными тоже. – Древлянка поближе придвинулась, точно маленького, меня по голове погладила. – Не оставим мы тебя, княжич, – шепнула.

– Вы лучше за рыбаком приглядите. Ему хуже, чем мне, – приподнял я голову.

Смотрю, а его воины подняли и понесли куда-то.

– За ним Ольга сама присмотрит, – сказал Соломон. – Велела его на ладье своей разместить.

– А она ничего, – вздохнула Малуша. – Я думала, она сука зубастая, а она добрая. Мне вот гребень свой подарила. Красивый.

– Это хорошо, – кивнул я.

– Пить, – это один из раненых ратников голос подал.

– Сейчас, миленький. – Загляда меня оставила и к нему поспешила.

– Да, – сказал лекарь. – Помощь мне сейчас пригодится.

– Дядя Соломон, а как же вы к нам подоспели? – спросила Малуша. – Мы же не чаяли, что подмога придет.

– Святослава за то благодарите, – ответил лекарь. – Это он мать надоумил в Ольговичи заглянуть. Надоело ему в Вышгороде сидеть, на волю запросился. Княгиня про деревеньку свою вспомнила. Так он ей все уши прожужжал. Посмотреть на нее захотел. А заодно с Добрыном и с тобой, Мала, повидаться.

– Чего это он со мной повидаться захотел? – удивилась сестренка.

– Не знаю, – сказал Соломон. – Ты у него сама спроси.

– Вот еще, – передернула плечиками Малушка. – Нужен он мне больно.

– Кто кому нужен, вы меж собой решайте, – продолжил лекарь. – Только мы сотню Претича взяли да на двух ладьях к вам направились. Засветло не успели. Пришлось к берегу на ночевку пристать. Тут видим – зарево. Поняли, что неладное в деревеньке стряслось, да пока на ладьи грузились, вон сколько дикари-дулебы натворить успели.

– Соломон, – подбежал к нам каган.

Иногда мне казалось, что он ходить не умеет, только бегает.

– Давай раненых на вторую ладью. Чего они у тебя на земле лежат?

– Так ведь не на себе же мне их перетаскивать, – ответил Соломон.

– Сейчас подмога будет, – кивнул мальчишка. – А ты что разлегся, Добрый?

– Да вот, отдохнуть решил, – ответил я.

– Чего ты? Не видишь, побитый он. – Малушка перед ним встала, словно меня собой закрыла.

– Да чтоб Добрына побили? – рассмеялся мальчишка. – Ни в жисть не поверю! Ну-ка, посторонись, – подвинул он девчонку.