Полонянин

Зря он так.

Совсем зря.

Выволок я его в ночь, лунным светом залитую, на землю повалил.

– Что ж ты, – говорю, – Маренин выкидыш, делаешь? Кто же тебя учил так за хлеб за соль платить?

– Пусти! – хрипит он мне в ответ.

Руками размахивает. Все вырваться пытается. Но шалишь! Крепко я его коленом придавил. Да на всякий случай руку на излом взял. Будет дергаться – локоть сверну ему и жалеть не буду.

– Молчи! – я ему. – Молчи и думай, чем извиняться будешь?

– Чтоб он сдох без моих извинений!

Растерялся я от такого. Даже хват ослабил. Где же это видано, чтоб божьего человека клясть?

– Ты никак ушей муромских обожрался?

А он меж тем в себя окончательно пришел. Слабину почуял и вырываться начал. Но не дал я ему на волю вырваться. Еще крепче прижал. Застонал он от боли в руке вывернутой.

– Неужто ты и впрямь поверил, что за ушами хлебными я к муромам поперся? – рассмеялся хрипло подгудошник.

Тяжко ему, но он тяготу свою не оказывает. Настырный. Сипит и высвободиться из-под меня хочет. Закипело во мне все от признания подгудошника. Потянул я его руку на себя, да так, что у него в локте щелкнуло.

– А ну-ка давай выкладывай! На кой ты за мной увязался?

– Ах, чтоб тебя так в пекле Кощей мучил! – взревел Баян. – Переплутовым клыком тебя заклинаю! Отпусти немедля!

Тут уж я и вовсе опешил.

И почудилось мне, что вдруг снова маленьким стал. И будто бы засыпать не хочу, а бабуля мне сказку на ночь рассказывает:

– …и как станет он тебя Переплутовым клыком заклинать, так и знай, что перед тобою калика [93] перехожий. И что ему совсем невмоготу стало…

93

Калика – странник. Один из самых загадочных персонажей отечественной истории. По одной из версий, название происходит от обуви калиги. Былина наделяет калик сверхъестественными способностями (исцеление Ильи Муромца). В то же время калики неразрывно связанны с музыкальными инструментами и часто отождествляются с лицедеями и скоморохами (от «скомати» – шуметь, балагурить). Некоторые историки считают, что шутовство было лишь прикрытием. На самом деле калики были хранителями сакральных знаний и выполняли роль «языческой инквизиции». Недаром их покровителем считался Семаргл-Переплут. Согласно словарю В. Даля, «калика в песнях и сказках – паломник, странник; богатырь во смирении…».

– Бабуль, – лезу я макушкой под ее тяжелую ладошку, чтоб голову она мне почесала, – а калики, они злые или добрые?

Ерошит она мне волосы, пальцами прядки перебирает, а у меня от удовольствия глаза закрываются.

– Кому-то добрыми, кому веселыми, кому задорными они показаться могут, а нечисти всякой, семени навъему они страшнее рыбьей кости в горле. Их на землю Семаргл, Сварогов пес, посылает. Только им доверяет в Мире этом правду от кривды отличать, и добро от зла оберегать. Иногда может калика и против Правей пойти, если знает, что дело его во благо Миру будет. Их за это сам Сварог прощает. Вот и бродят калики по свету, на благо людям трудятся, а люди про то и не догадываются. Было так и так дальше будет…

– Бабуль, – я уже почти совсем заснул, разморенный горячими бабушкиными пальцами, – а я могу в калики пойти?

– Нет, унучек, – вздыхает она. – Тебе Миром править на роду написано, а не Правь оберегать…

В миг единый бабулина сказка вспомнилась, и пальцы сами разжались. Руку его отпустил, но до времени слезать с него не стал. Мало ли, что ему в голову стукнет? А вдруг он снова в землянку кинется, чтобы дело свое тайное завершить?

– Все, – сказал подгудошник грустно. – Слово не воробей. Вылетело. Хрен с ним, с Григорием. Видно, Сварогов пес его пожалеть захотел.

Я его отпустил. Вздохнул глубоко, чтоб в себя скорее прийти. Сел на землю, на звезды яркие посмотрел, на луну полную. Холодный свет полнолуния окрасил все вокруг в серое. И сруб церковный, и реку, что текла у самого подножия Карачар, и пыхтевшего не хуже медведя подгудошника.

– Что там у вас? – Луч желтого света вырвался из двери землянки.

– Никифор, – позвал я, – вы там целы?

– Слава Тебе, Иисусе Христе, – сказал Никифор. – Мы с учителем в порядке. А с дружком твоим деручим? Что с ним?

– Ты прости его, Никифор. – Я положил руку на плечо Баяна, чтоб не вздумал он рыпнуться. – У него в полнолуние ум за разум заходит. Лунная болезнь.

– Ох, Господи! – бас Никифора вдруг сорвался. – Волкулак?! [94]

– Да будет тебе, – успокоил я парня. – Не так уж все страшно. Просто звереет он от полной луны. Но ты пока за Григорием присмотри. А я буйного нашего совсем успокою.

– Ну, помогай тебе Господь. – И луч света пропал. Пускай пока христиане в землянке посидят. Шум поднимать да Карачары будить не стали, и на том спасибо. А мне пока в спокойствии кое-что выяснить надобно.

94

Волкулак – оборотень.

– Отдышался, волкулак? – спросил я Баяна.

– Сам ты… – огрызнулся подгудошник. Выходит, и вправду в себя пришел.

Сел он рядышком. Рука у него словно плеть висит. Подхватил он ее здоровой рукой, хотел к груди прижать, от боли вскрикнул. Голову кверху задрал, словно волк на луну, взвыл. А потом повернулся ко мне и сказал:

– Теперь точно они меня за оборотня посчитают. Им так проще будет. Оно и правильно.

– Как ты узнал, что я Григория искать буду? Я же тебе не говорил о нем.

– Они уже давно поняли, что Ольга на крещение решится. До Царьграда далеко, а тут свой ведун христианский под боком. А еще поняли, что к Пустыннику она только тебя пошлет. Не Свенельда же ей по посылкам гонять. А кроме тебя, у нее доверенных людей нет. Вот меня в Любич и послали. Знали, что ты мимо отца не проедешь. Полгода я тебя там ждал. Дождался.

– Кто это «они»?

– Это тебе пока без надобности. Ты же сам однажды Переплута себе в покровители выбрал.

И всплыло в памяти ристание на праздник Солнцеворота, и Коляда, и глаза Баяна хитрые, когда я от имени Семаргла-Переплута из лука стрелять вызвался.

Понял я, чему он тогда смеялся. Это же не мне, а ему нужно было за Сварогова пса на ристание выходить. Видно, понял он, что я игру с варягами тогда затеял, оттого и не возражал.

– Так, значит, ты калика? – спросил я его напрямки.

– Значит, – вздохнул он.

– Я-то думал, что все это сказки бабушкины…

– И дальше бы так думал, если бы я руку не пожалел да слово заветное не сказал.

– И Григория ты злом посчитал?

– Не я, – сказал подгудошник. – Молод я еще, чтоб решения выносить. Как же ты мне, зараза, руку-то вывихнул, – задел он за локоть, даже вскрикнул от боли, а потом сквозь зубы стиснутые простонал: – Только если бы в моем праве решать было, я бы все одно христианина на смерть бы обрек.

– Что же он тебе плохого сделал?

– А чего хорошего? Андрей, тот никому не мешал, убогих утешал, да с народом разговоры вел. Мы его и не трогали. А этот… сейчас за ним десяток пошел, а потом станется, что и сотни под Бога христианского лягут. И что тогда? Своих Богов позабудут люди, исконных прародителей на заморского всепрощенца променяют. Только странно он как-то прощает. Что ни сотворишь, то у него все грех. Илия, вон, на руках по земле ползает, а помочь ему нельзя. Прощающий за дело доброе нас простит. А они, знай себе, крестятся. Готовы все в руки его отдать. А как же Сварог тогда? Как же Лада с Лелей, как родовые Боги? – И снова застонал Баян.