Полукровка

Орек почувствовал, как у него загорелись уши при воспоминании о том, как при этом движении выпятились ее тяжелые груди. Он не мог забыть ни изящных изгибов ее шеи и спины, ни хриплого удовлетворенного урчания, которое она издавала глубоко в горле.

Теперь все это было выжжено в его памяти.

Ему было немного стыдно и очень досадно на себя за то, что каждый раз, когда он смотрел на нее, эти воспоминания проносились перед его мысленным взором.

Не помогало и то, что она продолжала давать ему повод смотреть на нее, задавая вопросы и пытаясь вовлечь в разговор.

— А река, которую мы пересекли, — снова начала она, — питается с севера?

Он хмыкнул в знак согласия.

— И вы часто охотились на этой территории?

Они наткнулись на упавшее дерево, древнюю секвойю, которая, должно быть, была повалена во время ужасных гроз, обрушившихся на регион прошлым летом. Оно было достаточно высоким, чтобы обойти его пешком заняло больше времени, чем просто перелезть.

С разбегу Орек вскарабкался по массивному стволу, балансируя на закругленной вершине.

Сорча моргнула, глядя на него снизу вверх, и он понял, в какое затруднительное положение она попала.

Прежде чем он успел что-либо предпринять, она начала карабкаться, нащупывая опору для рук в волокнистой коре. Ее ботинки заскрипели, и он опустился на колени, чтобы предложить ей руку. Она обдумала путь, по которому ей все еще предстояло пройти, прежде чем робко согласиться. Он встал, притягивая ее к себе. Удивленный всхлип слетел с ее губ, и он спрыгнул на землю с другой стороны, чтобы не смотреть на совершенство ее губ и не создавать еще одно воспоминание.

Он снова протянул руку, и она приняла ее, опустившись на колени, прежде чем совершить прыжок.

Орек отпустил ее руку, снова разозлившись на себя. Она была меньше его и не могла делать то, что мог он — ее запах остался бы на том дереве, подсказка, которую они не могли позволить себе оставить Сайласу. Ему никогда раньше не приходилось задумываться о способностях других. По крайней мере, не было никого слабее его. Среди клана он считался самым слабым, а значит, все остальные были сильнее и представляли угрозу.

Сорча не была ни тем, ни другим.

Он услышал, как она прочистила горло.

— Ты хорошо знаешь эту местность?

Она была настойчивой, он отдавал ей должное.

— Да.

— Ты давно живешь в горах и лесу?

— Всю свою жизнь.

— А твой клан?

— Да.

Он чувствовал ее взгляд на своем затылке. Она хотела узнать что-то еще, что-то большее, но он не был уверен, что именно. Он отвечал на ее вопросы, и все же этого, казалось, было недостаточно.

— Ты раньше бывал в деревне, куда мы направляемся?

— Я видел ее.

— Ходят ли туда другие члены твоего клана?

— Нет.

— Почему нет?

— Нам здесь не рады.

— Значит, на самом деле ты не ходил в деревню.

Это был не вопрос.

— Нет, — сказал он так, как будто так оно и было. Конечно, он никогда не был в деревне. Зачем ему это делать? Его достаточно унижали в клане, но, по крайней мере, он был чем-то похож на них.

Мысль о клане и его шатком месте в его иерархии испортили ему настроение. Уставший от недосыпа и взволнованный компаньонкой, которой у него никогда раньше не было, он не хотел быть резким, отвечая на ее следующий вопрос:

— Почему ты спрашиваешь? — но, тем не менее, его грубость эхом разнеслась по лесу.

В ответ на его единственный вопрос воцарилась тишина, и Орек стиснул клыки.

Она не отставала, продолжая следовать за ним, когда он повел их в заросли густого папоротника. Обойти это место было невозможно, папоротники росли на многие мили в обе стороны, поэтому он тщательно выбирал свой маршрут. Сорча держалась рядом с ним, но долгое время ничего не говорила.

Внезапное возвращение к тишине скрутило его живот, заставив прижать клыки к деснам.

Он убрал с дороги большую ветку папоротника, стараясь не погнуть и не повредить листья, и поднял ее для Сорчи.

Она заколебалась, между ее бровей пролегла складка. Через мгновение она устремила взгляд перед собой и решительно прошла под веткой и его рукой.

Орек пропустил ее вперед, хотя возможность видеть ее никак не облегчила его бурлящие внутренности.

Его губы приоткрылись, готовые сказать… что-то. Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, но когда он нашел слова, он выдавил их.

— Я не хотел тебя обидеть.

Сорча остановилась и повернулась к нему, удивленно моргая. Она не казалась сердитой или расстроенной, за что он был благодарен, но его внутренности продолжали сжиматься, пока он ждал, что она скажет… что-нибудь.

Не то чтобы Ореку не нравилось, что она говорит — на самом деле, он действительно… наслаждался звуком ее голоса. В нем была лирическая нотка, и она часто отпускала забавные шутки и разговаривала сама с собой, когда он сомневался, что она это понимает. Он всегда наслаждался тишиной и звуками леса, но его не беспокоили звуки, издаваемые ею. Вовсе нет.

Дело было в том, что она задавала вопросы и ожидала от него ответов. Он… не привык к этому.

— Хорошо… — медленно произнесла она, изогнув брови, что, как он быстро понял, было ожиданием.

Он откашлялся.

— Я не… привык разговаривать, — его уши горели от правды, от признания и от его грубости. Голос Орека не приносил ему особой пользы. Никто не хотел, чтобы он вдавался в подробности или объяснения. Никого не волновало, что он хотел сказать. Отдавались приказы и звучали угрозы. Возможно, немного дружеской болтовни с Фальком и несколькими другими орками. Но на этом все.

Ужасное, сосущее чувство охватило его при мысли, что она, возможно, поняла все это из того, что он сказал — и того чего он не сказал.

Она медленно кивнула.

— Я не хотела досаждать тебе. Я просто пытаюсь… Полагаю, мне станет легче, когда я узнаю что-то о странном мужчине, за которым слепо иду по лесу.

То оскорбление, которое он чувствовал раньше — раскаленный добела уголек стыда и разочарования — вспыхнул в его груди. Он стиснул зубы, выпятил челюсть, но сделал вдох и позволил раздражению вместе с выдохом покинуть его.