Полундра
Шрифт:
— Так песня, товарищ мичман, — оправдывается Грачев.
— Песня, — повторяет за Грачевым боцман. — Песня песне тоже рознь. Дай сюда гитару.
Я и не подозревал, что у нашего мичмана такой сильный, сочный голос. Он запел песню из кинофильма «Малахов курган». В этом фильме моряки, они потом все под танки бросаются, танцуют под эту песню. Нам недавно прямо на пирсе картину показывали. Отличный фильм. И мичман здорово поет. Матросы сдвинулись, притихли.
— Держи, мореманочка, гитару, — говорит боцман, окончив песню, — и лучше к ней не прикасайся, если хороших песен не знаешь. Понятно я изъясняюсь?
Матросы смеются. Припечатал Грачева боцман. Теперь
Будни
Мы вернулись на базу. Корабли наши, ошвартованные один к другому, спрятались от волн и ветра за мощной стеной мола; жизнь пошла размереннее и спокойнее. Занятия, мелкий ремонт, приборка. Изредка тревоги. Чтоб жирком не обрастали, как говорит боцман. У многих из нас есть возможность сойти на берег, потолкаться в порту. Есть такая возможность и у меня. Боцман велел получить на складе краску, ветошь, зайти на завод, наточить скребки — длинные стальные полоски. Ими соскребают краску в местах, где появляется ржавчина.
Прихожу на склад, занимаю очередь, иду на завод. В порту это все рядом. Сразу за сквером, у военторговского киоска. В киоске чего только нет. Мыло и конфеты, орденские планки и бритвы, иголки, нитки, книжки, ручки, карандаши… Даже картины. Красивые такие. На картинах море, замки, скалы, водопады. А на одной картине скала нарисована, ветрище дерево гнет, за деревом море, наверное. Может и нет моря, только кажется, что оно есть. На первом плане женщина. Перед женщиной — книга раскрытая. Под книгой — череп. Женщина сытая такая, красивая сидит. Волосы длинные, локонами, как раньше у графинь. Груди голые. Одной рукой она грудь прикрыла, на другой — шарф цветной в полоску наброшен. И то ли она что в книжке вычитала да ошалела, то ли случилось с ней что, но только видится, будто в беспамятстве она. Плевать ей на ветер, на эти скалы, на синее-синее небо. Глаза у нее необыкновенные. Смотрят куда-то вверх, и не поймешь, что в них. И что с ней случилось, не знаешь. И подписи нет. Горе какое? Не похоже. С горя люди лицом чернеют, а она вся розовая. Обидел кто? Может быть. Почти голая к скале прибежала. Плохие люди и сейчас есть, а раньше их, наверное, еще больше было. Кулаки разные, бандюги. Может быть, встретили и обобрали. Одну книжку оставили. А череп тогда зачем? Ничего непонятно.
— Билл?
Я обернулся. Кедубец! В руках у него стопка книг.
— Скрываетесь, юноша, нехорошо.
Очень обрадовался я этой встрече.
— А мы с моря. Вчера только. Боцман за ветошью послал. Я тебя хотел найти…
— О том, как живешь, не спрашиваю, — улыбнулся Кедубец. — Хорошо. Это слово выведено крупными буквами на твоем лбу. И на щеках. Что вы так пристально рассматривали?
— Да вот, — смутился я.
— О-о-о! Кающаяся Магдалина. Репродукция с картины великого Тициана. Вам, юноша, не приходилось встречаться с Тицианом?
— Нет.
— Шучу, юноша, шучу. Но вот подлинник, с которого эту дешевую репродукцию двинули в массы, хорош как первое «да» любимой женщины. Уверяю вас. Грешить и каяться… Это прекрасно.
— Леня, ты в учцентре?
— Да. И если спросишь, как меня найти, я скажу, что проще простого. Но об этом потом. Послушайте лучше вопрос. Вы знаете, что с вас причитается?
Леонид был в хорошем настроении.
— Я не знаю, что с меня причитается, — в тон ему ответил я.
— Откуда и знать. Ты не получал письма от Коли?
— Мы вернулись поздно.
— А я получил письмо от Коли. Коля пишет тебе
большой привет. Коля отыскал твои награды. Они, оказывается, лежали и ждали героя. Коля пишет, что сообщил твои координаты.Я пытаюсь сделать безразличный вид, но мне это не удается.
— А у тебя… Все нормально?
— О, юноша, — смеется Леонид, — все нормально бывает только у ненормальных. Я же нормальный, и у меня наоборот. Жил человек, — Леонид показал на стопку книг, — и кончился. Если станете писать мне письма, то ответы очень скоро будете получать от студента.
— Демобилизация?
— Точно, — подтверждает Леонид.
— А Миша?
— Мише снятся удивительные сны. Представьте себе, юноша, новый станок. Его еще не залапали, и он поблескивает. В зажимах болванка. Резец снимает с болванки металл. Такие изящные, элегантные стружки. И вот деталь уже готова. Это не мои слова, юноша. Каждое утро Миша просыпается и рассказывает о том, как здорово пахнет стружка. У каждого свой вкус.
— Ты в Одессу?
— В Одессу? Как вам сказать, юноша.
Лицо Леонида помрачнело.
— На пустыри не возвращаются. Скорее всего, к Кольке в Москву.
— А невеста?
— Невеста? Плод больного воображения. Слово ради слова. Гол как сокол я, юноша, один. И не было никогда.
На территорию порта въезжали автомашины. Везли они мешки, ящики, стальные трубы, лес… Порт жил своей беспокойной жизнью. В доках ремонтировались корабли, оттуда на весь порт разносился перестук отбойных молотков. Громыхало в цехах судоремонтного завода. На самых высоких нотах голосили пилы.
— Как вас встретило море, юноша?
— Штормом. Так мутило…
— Потом полегчало?
— Да.
— Это хорошо. Скоро мы встретимся. Я вас увижу в деле. Да, юноша, да. Нашли и нам занятия. Вы знаете, что такое передача опыта? Это когда старый морской волк, я себя имею в виду, учит уму-разуму салажат — вы не обижаетесь на это слово?
— Нет.
— И правильно. У вас, юноша, все впереди.
Леонид объясняет, как его найти. На всякий случай. Говорят, что демобилизация вот-вот.
Я вошел в цех, чтобы наточить скребки. Увидел печь. Рядом с печью — молот. Рабочий в спецовке, с клещами в руках, выхватывал из пламени раскаленные добела болванки, совал их между молотом и наковальней. Другой рабочий нажимал кнопку. Заготовка взрывалась бенгальскими искрами, вытягивалась, превращаясь из круглой в квадратную. Рабочий бросал ее на пол остывать, вытягивал из печи следующую. Интересно было стоять и смотреть. Я о задании боцмана забыл.
Мише Головину пришлось хлопнуть меня по плечу, чтобы я обернулся. За грохотом не было слышно его голоса.
— Ты чего здесь! — прокричал Миша. — Пойдем ко мне.
На Мише черная замасленная спецовка, руки у него черные, на лице у глаз и на лбу черные бороздки морщин. Мы перешли с Мишей в соседний цех, и здесь уже не надо кричать, можно говорить нормальными голосами.
— Ты где? — спрашиваю Михаила.
— Здесь, — машет он рукой. — Мое хозяйство литейка. Точнее — формовка.
В воздухе полным-полно малюсеньких черных частичек. Лица у всех, кто здесь работает, такие же черные, как и у Михаила. Из формовки мы проходим в литейный цех. Миша показывает, как разливают металл в формы. Здорово. Залил металл — деталь готова. Потом идем к станочникам. Миша поставил меня к наждаку точить скребки, но у меня не получилось. Камень сильно крутится. Нажмешь на скребок — он горит, ослабишь нажим — соскакивает. У Миши просто. Точно и быстро получается. Он меня тоже подучил. Терпение, сказал, надо.