Понтограф

– Потому что они все современники? – предположил я.

– Ну нет же, – с умилительной улыбкой сказал Богдан. – Дело в том, что они все пользуются жалким куском кода. А для подлинного величия нужен весь код, целиком.

Официантка, милая девушка, принесла и поставила на стол большой латте для Глеба, но он даже бровью не повел – внимательно слушая Богдана.

– Странно, – сказал я. – Уже десять лет учусь литературе, но ни разу не слышал ни от опытных преподавателей, ни от маститых коллег по перу о существовании какого-то специального кода.

И, чтобы расставить точки над «и», добавил:

– Возможно, вы слышали от своих родителей, как в конце 90-х в России все продавали и покупали красную ртуть, хотя никто ее в глаза не видел? Вот примерно так же я отношусь к подобным теориям о неведомом и могущественном.

– Вообще-то тебя никто и не просит верить, – вклинился в разговор Глеб. – Богдан просто подводит к делу, ради которого мы пригласили тебя сюда. А насчет «верю», «не верю»… Люди в Бога верят не потому, что они с ним здороваются по утрам у подъезда.

Глеб говорил серьезно, даже с долей обиды, и я понял: эти парни не успокоятся, пока не выльют на меня всю свою сногсшибательную теорию. Чтобы хоть немного ускорить литературную проповедь, я обратился к Богдану:

– Вы сказали, что современные литераторы не используют весь код. Почему?

– Дело в том, что во время революции 1917 года большая часть кода была утрачена. – Богдан тяжело вздохнул. – Те, кто его знал, либо исчезли в воронке революции и ГУЛАГа, либо бежали в эмиграцию, и там, работая швейцарами и портными, делились им с будущими гениями европейской литературы… либо из честолюбия скрывали от всех.

– Так, – протянул я. – А вы, я так подозреваю, знаете, каким образом этот код восстановить?

Богдан ухмыльнулся в куцую бороду и, воровато оглядевшись по сторонам, сказал – намного тише, чем это позволял Al Jarreau, звучащий из колонок композицией So Good:

– Да. Я могу общаться с духами великих писателей, которым код передали предки.

Из-за того, что шепот мага перекрыла музыка, я сначала решил, что ослышался. Когда же меня догнал смысл сказанного, я с грустью подумал:

«Да, Иван Иваныч, лучше бы ты взял долг деньгами!»

Черный прямоугольник дорогой двери и светодиодный знак «Выход» над ней манили простым решением закончить встречу, но кому наше время предоставляет простые решения?

– Интересно. Очень интересно, – с трудом оторвав взгляд от выхода, с наигранным любопытством пробубнил я. – А с писателями какого века русской литературы вы можете общаться? Золотого? Или, может быть, серебряного?

– С обоими! – расплывшись в улыбке, горделиво ответил Богдан.

В этот момент – возможно, от удивления – у меня погасла сигара.

Мысленно благодаря табачных богов за возможность скрыть разрывавший меня внутренний смех, я неспешно разжигал витолу и попутно настраивался на покерфейс абстрактно-личным размышлением: «Макс, а что, если у тебя сегодня обнаружат рак яичек?»

Раскурив сигару, я картинно огляделся по сторонам – будто боялся, что нас могут подслушивать конкуренты, – и почти шепотом произнес:

– Грандиозно. Но всё же позвольте спросить – зачем при таких колоссальных знаниях вам понадобился я?

Богдан и Глеб обменялись красноречивыми взглядами – судя по всему, решили, что я наконец-то догоняю тему и можно переходить к сути.

– Все дело в том, что общаться с духами нужно только в тех местах, где они обитали, то есть жили и работали, продолжительное время, – с видом докладчика перед Нобелевским комитетом признался Богдан и, со вздохом разведя руки в стороны, добавил:

– Но, к сожалению, в России с этим чрезвычайно сложно.

– Прошу прощения за несообразительность, но вот тут я немного не понял: почему здесь чрезвычайно сложно? Не в плане «жить», это я понимаю, но…

Я запнулся. Выговорить фразу «общаться с духами писателей» оказалось адски трудно, но, едва не перейдя в «гы-гы-гы», я с этим благополучно справился:

– …но вы ведь хотите общаться… с духами русских писателей? А где они обитали дольше, чем здесь, в России?

Богдан кивнул.

– Вы правы. Но проблема в том, что на Родине духи рассказывают только часть кода.

Мне вновь пришлось ненадолго задуматься о раке яичек. Потом, сделав жадный глоток дыма и выпустив его в потолок, я произнес:

– Так-так. Кажется, понимаю. Это как в анекдоте, да? Либо украли, либо сломали… либо забыли.

Глеб поморщился и со вздохом сказал:

– Нет, все несколько сложней. Некоторые духи слегка потеряны во времени и боятся говорить из-за царской цензуры. Кто-то памятует о советских статьях об измене родине. Самые, скажем так, продвинутые духи боятся, что их посмертно признают иноагентами и на каждую их книжку поставят соответствующую плашку с текстом…

Я смотрел на Глеба и не мог понять, говорит ли он всерьез или шутит. Но когда перевел взгляд на Богдана и увидел, как он внимательно слушает, как кивает, соглашаясь с «аргументами» сына Иван Иваныча, понял – все всерьез.

Похоже, мои эмоции не укрылись от Богдана, потому что он тут же подхватил за «боссом»:

– Все это, конечно, могут быть лишь отговорки. Духи покойных писателей бывают игривы. Возможно, иные из них просто не сохранили в себе нужные части кода. Но некоторые всерьез опасаются, что, помимо присвоения статуса иноагента, правительство может начать сносить их памятные места – дома-музеи, так сказать, – и строить на их месте офисы или элитные многоквартирники.

– Так. И каков же выход из ситуации, на ваш взгляд? – спросил я, предвкушая новый удивительный выверт логики.

– Исходя из моего богатого опыта, духи могут говорить откровенно только там, где им не угрожает даже потенциальная опасность, – продолжил Богдан. – Там, где они чувствуют себя свободно, вольготно, если позволите.

Маг покосился на Глеба, и тот веско кивнул.

– Я, разумеется, имею в виду Европу, – завершил свою речь экстрасенс.

– Времена сейчас, конечно, не самые благодатные для поездок, и русским за границей, мягко говоря, не рады, – со вздохом сказал Глеб. – Но мы, увы, не можем ждать, пока всё вокруг будет Россия. Вот, посмотрите, набросал на досуге.