Порт

«И никуда от них не денется», — подумал Гаврилов, выходя на след.

Промазанный сапог мягко раздвигал снежную слякоть и твердо впечатывался в шероховатый асфальт. Он любил ходить, ощущая под ногами надежную опору. Тренер по самбо учил: «Ноги — это ваш тыл. Надежный тыл — гарантия успеха». И верно, любой прием базируется на прочности опоры. Так в спорте, так и в жизни. Гаврилов всюду себя хозяином чувствовал, победителем. На предстоящем первенстве «Динамо» он надеялся выполнить норму мастера. Вообще, всякая борьба ему легко давалась. В округе он не видел соперника. «В порту вот «соперник» объявился», — усмехнулся он.

Ольга спешила. За всю дорогу она ни разу не оглянулась. Легким неслышным шагом Гаврилов подобрался к ней ближе, чтобы не потерять при приближении к свалке.

Ольга прошла немного по краю свалки, примериваясь, куда нырнуть, и, увидев удобный вход, шагнула внутрь.

Бесхозное добро гнило, ржавело, уходило под снег. Гаврилову и днем здесь приходилось бывать, и каждый раз он сдерживался, чтобы не поднять, не унести полированную панель, ценную титановую трубку или почти целый электромоторчик.

«Бедный порт, — посочувствовал он, — не знает, как от этого добра избавиться! Проще простого — открыть ворота. Ох, понесли бы! На горбах, машинами, телегами заполнять свои гаражи, подвалы, кладовки. Враз бы территорию освободили».

Гаврилов припомнил, как направили его однажды на городскую свалку помогать при облаве. Был сигнал, что прижилась там некая артель — из старья новье делали и продавали. Одежду, мебель, что найдется. Взяли их быстро, за один день, но что Гаврилова поразило: в их норе стоял ящик с серебром — ложки, вазочки, электроконтакты. Ради интереса Гаврилов и на суд пришел. Вся артель сидела на возвышении, молодые, откормленные, здоровые парни, в коже и в джинсах. Наглые рожи! Отвечали и посмеивались, знали, что не посадят. Оказывается, и золото, и платину они добывали из радиодеталей.

Но те — понятно, не задаром трудились. А этот Егоров? Зачем живет? Зачем работает? Неглупый, должно быть, мужик. Как он понять не может, что жить так нельзя? Сесть бы с ним, потолковать, разъяснить что к чему. Ясный и справедливый смысл жизни не вызывал у Гаврилова сомнений, и потому Егоров, выпадающий из этого смысла, вызывал у Гаврилова интерес. Никак он в толк не мог взять, что это за фрукт такой, который свое ненормальное положение считает нормальным и честным…

Ветер хозяйничал на свалке, подваливал снегу, покрывал саваном ничейное добро. Гаврилов наткнулся на свои почти занесенные следы и понял, что Ольга потеряла дорогу.

«Кругами ходит, как в лесу, — с беспокойством подумал он. — Расспросить бы о приметах, подсказать. Есть же у нее какие-то ориентиры». А глаз у него зорче, нервы крепче, помог бы.

Гаврилов сейчас не испытывал к Ольге неприязни. Она была для него товарищем, с которым он делает одно дело. Хоть с разных сторон к нему идут, но дело-то общее, нужное и справедливое.

По тому, как резко меняла она направления, металась по свалке, Гаврилов понял, что она уже собой не владеет.

«Не паникуй, задержись, припомни!» — мысленно увещевал он, встревоженный неожиданным осложнением.

Ольга словно услышала его, остановилась перед мощной, вросшей в землю станиной и, обхватив ладонями голову, застыла в странной позе. Ветер трепал, лохматил ее волосы, бил в обращенное к небу лицо.

Что она делает? Молится, плачет или в уме повредилась?

Он хотел подойти к ней, но чувствовал, что не может двинуться с места. Странное оцепенение овладело им. Он на миг забыл, кто он, что он, словно не было его прошлой жизни, близких желаний, естественных мыслей, привычных забот. Перед ним разбушевавшаяся стихия, красота женского, устремленного вверх лица и груды исковерканного металла. Будто иная, неизведанная жизнь на миг коснулась его сознания, и жизнь эта была огромна.

Он стоял оглушенный, взволнованный и не мог оторвать глаз.

Ольга опустила руки, словно оперлась о ветер, и стала плавно удаляться.

«Что же это я? Ведь она пропасть может!» — опомнился Гаврилов, увидев, как исчезает среди завалов ее силуэт.

Он догнал Ольгу у перевернутой шлюпки и увидел вырытый лаз.

«Вот и добрались. Конец», — подумал он, но, странно, не почувствовал облегчения.

Вход лаза плотно прикрывала холстина, подбитая снаружи снегом. Следов не было видно.

«Да там ли он?» — усомнился Гаврилов и тут ощутил слабый запах дыма.

Ольга перчаткой счищала с днища налипший снег и не решалась войти. Он тоже медлил, чувствуя, что не вправе ее опередить. Подошел к ней почти вплотную и, сам невидимый, смотрел, не отрываясь, на ее светлеющее лицо.

«Давай вперед, последний шаг остался», — мысленно поторапливал Гаврилов. Он никогда не думал, что шаг этот будет таким замедленным..

Ветер неожиданно стих. Снег продолжал падать крупными хлопьями, но сквозь подвижную завесу уже проступала даль. Циклон, трое суток бушевавший на побережье, сместил свой край к югу.

— Тихо как, — неожиданно для себя произнес Гаврилов.

— Да, тихо, — не вздрогнув, не удивившись, ответила Ольга, будто знала, что он рядом.

1984 г.

СБОЙ

1

Новый пароход Ярцеву понравился, хотя слово «новый» не совсем подходило к этому судну. Сам пароход был в работе пять лет, а Ярцев на флоте — почти в три раза больше, и на подобных судах работал, да и на этом как-то на стоянке. Может, и не очень близкое это было знакомство, но достаточное для того, чтобы даже в первый день не чувствовать себя на судне чужим.

Почти одновременно с ним на судне появились две приятельницы: Наталья Рыжова, с которой Ярцев до этого ходил на «Куинджи», и уборщица (она же — кастелянша по совместительству) Красильникова. Давно уже он не придавал понятию «уборщица» того значения, с которым оно связано на берегу. Судовой персонал — девушки броские, интересные, держатся с достоинством и специальности у них самые разнообразные. На судне можно встретить и агронома с высшим образованием, и воспитательницу детского сада или секретаря-машинистку. И хоть женщин с образованием берут в море неохотно, есть, кажется, в кадрах такая установка, они, народ энергичный, все-таки преодолевают препятствия.

По-разному женщины приходят в море, и совсем необязательно, чтобы причиной этому было береговое безденежье. Наверное, нигде нет такой возможности, как здесь, и себя показать и мир посмотреть. И себя показывают, и мир смотрят, а потом… Все-таки легче в море попасть, чем с ним расстаться.

Новая уборщица, девочка яркая, голосистая, всю стоянку была не то чтобы с похмелья, но со следами бессонных ночных авралов, от которых у нее на лице оставалось какое-то страстное, голодное выражение. Обычно, широко распахнув двери, она швыряла под умывальник ведро, швабру и, недобро оглядев владельца каюты, удалялась. Если через пару минут она снова заставала его в каюте, она напористым высоким голосом обрушивала на него целый поток слов, из которых далеко не все были печатными. Причем совершенно не считаясь с тем, молодые ли ребята, которые не дают ей прохода в коридоре, или зрелый комсостав.