Порт

— За кормой чисто!

И совсем не парадный ответ:

— Якорь подняли, но он грязный.

— Оставьте его в воде, пусть помоется.

Бурно вспенилась вода, и пошел, пошел «Зенит», быстро набирая ход и отваливая в сторону.

Ярцев этого не видел. Он стоял в центральном посту незнакомого судна, привыкал к щиту, а когда раздались прощальные три гудка, пожелал про себя «Блюхеру» быстрого и удачного рейса; вспомнил про Полину, про Ковалева, про деда и еще подумал о том, как причудливо, непредсказуемо возникают чувства, которые сближают или разъединяют нас.

1979 г.

СУДОВАЯ РОЛЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Какой-то малыш отвалил от причала, гуднул на прощание и не спеша потопал в море. Наш транспорт ему не ответил. Это естественно, на каждый чих не наздравствуешься. Нам тоже не отвечали, когда я на СРТ ходил. Я помахал ему рукавичкой, подождал, когда он кормой развернется — не моя ли «Пикша»? Но тральщик скрылся за танкером, стоявшим на рейде, а когда снова выплыл, названия уже не разобрать было. Меня как к родному притягивало, и я наблюдал за ним, пока битый волной корпус не слился с рейдовыми судами и кранами. На смену ему большой иностранец вывернулся с синей маркой на трубе, а следом база двугорбая пошла.

Ходят, бродят по заливу железные коробки, мачтами утыканы, разной техникой нашпигованы. И чего шастают? Зачем это надо? Если видеть только то, что перед глазами, ни за что не догадаешься. Вон танкер железяку рогатую в море выкинул, но зачем-то привязался к ней цепью. Буксир иностранцу идти не дает, тянет его на веревке к берегу. Тот сопротивляется, нехотя так разворачивается, но подчиняется насилию. Рейдовый катер, как слаломист, мчится куда-то, огибая стоящие суда. А людей нигде не видно. На берегу, как раз против нашего борта, четыре марсианина застыли, вагоны с тепловозом под собой пропускают, и один из них клюв выпустил, подцепил с нашего борта какую-то чушку и поволок на причал.

— Эй, стой! Назад! — закричал я и засвистел крановщику.

Это, между прочим, не чушка, а мотор вентилятора, я его час назад снял. В перемотку мы сдаем не его, а погружной насос, который у первого трюма лежит.

Но крановщик в своей будке сидит, как мозг марсианский, только свое знает, на меня ноль внимания.

Здесь, на транспортном рефрижераторе, расстояния не как на СРТ, пока я до мостика докричался да штурману объяснил, мотор наш уже на берегу скрылся. Новая проблема! Я здесь всего неделю, но уже понял — рогали на палубе, матросы то есть, для того и существуют, чтобы проблемы создавать. Им все равно что стропить: мотор, насос или буфетчицу Ляльку, был бы гак.

Где я теперь его искать буду? Как на палубу майнать?

— А ты варежку не разевай, — подошел ко мне довольный Вася-ухман. — Мне сказали вывирать, я и подцепил. Ваши железки мне без разницы.

— У-у-у, Вася, — взвыл я, — отойди подальше, у меня свайка в руке!

— То наша свайка! — обрадовался Вася. — Я ее с утра шукаю. Давай сюды.

Я бросил свайку и побежал к своему шефу, старшему электромеханику. Он позвонил штурману и мне сказал:

— Все. Крановщик закончил работу. Прошляпил — теперь сам с ним разбирайся.

— Так же не бывает, — сказал я. — Он же меня пошлет.

— И правильно сделает, — ответил старший и полез в рундук.

Не, ребята, я так не договаривался. На СРТ давно бы уже шум подняли и этого марсианина придавили. А здесь никому дела нет, будто мотор не наш. Старший, как страус, засунул голову в рундук, что-то делает, не слышит, не видит, только зад сухой, обтянутый джинсами, торчит. Врезать бы по нему.

Старший повернул ко мне красное от натуги лицо, словно мысль мою прочитал, и распрямился.

— На вот, иди, — и протягивает мне маленькую. — Только пробку найди, разольешь.

Я понюхал — спирт.

— А-а-а, — догадался я.

— Ага, — кивнул он. — Сам не сможешь, пусть Охрименко договорится. Он умеет. Чтобы никто не увидел.

— Смогу, — успокоил я его и посмотрел в иллюминатор.

Высоко же сидит, зараза. Как он туда забирается?

Я побежал, пока он вниз не спустился, и мужика обрадовал. Похоже, он на то и рассчитывал, ханыга. Избаловались, черти, на берегу. Моряка доят, как корову. Не то чтобы жалко — обидно, что на равных не воспринимают, будто мы каким-то шаровым делом заняты, от которого карманы сами собой пухнут. Да для меня по тому же причалу пройти, прокопченному, и то в удовольствие. Я уж не говорю про грибы-ягоды и прочие пикники-рыбалки — этот праздник на берегу редко кому из нас доступен, хоть и мечтаешь о нем целый рейс. Мечтать не вредно. Бывало, чего только в рейсе не планируешь, чем себя не тешишь и все дела кажутся такими нужными — просто не жить без них. Береговая неделя на вес золота. А к концу стоянки оглянешься — просвистела мимо будто уток стайка. Что-то делаешь, с кем-то общаешься, куда-то ходишь — да все не то. Не успеешь воздуха глотнуть берегового, а день-то, оказывается, уже последний. Мой он остался, единственный, родной, не растраченный еще. Так на него рассчитываешь, так нагружаешь из последних возможностей, словно в нем вся жизнь спрессована за четыре прошлых месяца, да и за четыре, что впереди.

Такой день и остался у меня завтра, и я уже заранее прикинул, как я им распоряжусь, чтобы потом в рейсе локти не кусать. Каких людей навещу хороших, что купить надо по списочку, в мореходку контрольные сдать, письма, книги, а если повезет, с этими хорошими людьми и за город выберусь.

Только я насос с палубы отправил, смотрю — Охрименко мой топает по трапу. Серьезный и озабоченный, в костюме «тройка», в светлом плаще нараспашку — под солидняк человек работает, всякие джинсы, фирмы ему побоку. Идет, помахивает дорогим «дипломатом», зорко глядит перед собой. Государственный человек, старпом по меньшей мере. Мы с ним с утра должны были вместе работать, но Толя — артельный по совместительству и потому слинял. Эти артельные дела дают ему возможность всю стоянку придуриваться.

Увидел меня, подошел, молча руку протянул и спросил строго, как у подчиненного:

— Все сделал? — И, не дожидаясь ответа, поощрил: — Молодец!

— Толя, друг, — сказал я, — какие перестроечные проблемы наморщили твой узкий лоб?

Толя нахмурил брови и приблизил ко мне озабоченное лицо:

— У тебя как со временем? Мне уйти надо, надолго.

— Побойся бога! Ты же прийти не успел! — удивился я. — Что, опять лавочка?

— Обстоятельства, — произнес он значительно и для убедительности покрутил в воздухе рукой.

— Иди. У меня же суточная вахта, — ответил я, не очень радуясь.

— А завтра? — снова спрашивает он.

— Что — завтра? Завтра ты меня меняешь, — насторожился я.

— В общем так, горю я, понимаешь, синим пламенем. Если ты не поможешь — я пропал. Жену в больницу положили. Надо дочку отвезти к сестре в Мончегорск, а мне на вахту.

— Ну и дела! Неужели ничего нельзя сделать!

— Дочка у меня такая маленькая, синеглазая. Жалко ее до слез, — сказал Толя, и у самого глаза влажно заблестели.

— Так кто болеет? — не понял я.

— Жена, жена. И жену тоже жалко. Но дочка… У тебя своих нет, ты не знаешь…

— Что с ней? — спросил я.

— Да разве у них, у баб, узнаешь? Какой-то приступ животный, — не очень вразумительно пояснил он.

Эх, Толя, Толя, что же ты делаешь! Прямо в поддых… И вдруг меня осенило:

— Сашу Румянцева найди. Он не откажет. Понимаешь, дел накопилось…

— Разве я не знаю! Отход — святое дело. Если бы не крайность — не просил. Не успеваю, через час автобус. А Саша, конечно, не откажет, — быстро, волнуясь, произнес он.