Порядок вещей
Шрифт:
– Странно. О каких поправочных коэффициентах у них идет речь?
– Мне кажется, я догадываюсь, – почесал затылок Никон.
– Давайте не будем пока заострять на этом внимание. У нас появилась цель: Виктор.
– Проблема в достоверности «картинки». Очень сложно воссоздать обстановку, правильно разместить предметы. Кстати, я не специалист по гидрологии, – напомнил Гай.
– Я – тоже, – сказал Винсент.
– Никон, это твои студенты?
– Бывшие.
– Тебе и карты в руки.
– Что ты на меня так смотришь? – спросил Винсент.
– Придется задействовать Ветер.
– Да.
– Северный? – поежился Гай.
– И
5. Разрыв непрерывности
– Как сегодня, потеплее?
– Да. Ветер поднялся.
– Он и вчера был. И ночью. Что, сильно дует?
– Да так…
Ветра не было весь январь. Дым из трубы поднимался ровно, как по стеклянной трубке. Так же ровно падал снег на ветви деревьев, скапливаясь на них в таких количествах, что они обламывались под тяжестью снега. Но чаще они просто гнулись, пока снег не соскальзывал вниз с характерным шарканьем. Эти-то, похожие на тяжелые вздохи, звуки и нарушали только тишину дня. И еще стучал дятел. Да сойки пересвистывались.
И все-таки ночью было еще тише. Ночью деревья, похоже, стекленели от мороза, и снег с них больше не падал. И птицы молчали.
Однажды луна превратилась в огромное яблоко, глазное, но… без хрусталика и без зрачка. И тени деревьев, размытые и невесомые, лежали на снегу, и казалось, что их можно засыпать снегом, белым, как луна, словно это и не тени вовсе, а легкие, синие вуали, разбросанные повсюду.
– Эй! – крикнул я со всей силы. – Э-э-эй!..
Но крик не улетел в никуда. Крик остался рядом, как будто я кричал, стоя под стеклянным вакуумным колпаком. И сразу сделалось тоскливо. Стало жаль себя, такого маленького и беспомощного перед беспредельным могуществом тишины.
«Но тишина добрая, – убеждал я себя. – А звезды крупные и яркие. Они прекрасны…»
И тут одна звезда, самая, пожалуй, яркая, сорвалась с места, и тонкая серебряная нить повисла в небе, как стрела, полет которой остановило время. И хвоя исполинского кедра засияла над головой малахитовым светом. И я ощутил прилив радости, какой никогда еще не испытывал. Казалось, мягкий, вибрирующий поток подхватывает меня и, разбив колпак тишины, возносит к звездам.
Я стоял на снегу, почти голый, в трусах и валенках, но, как ни странно, не чувствовал мороза, хотя температура воздуха упала до сорока.
Но миновал январь, и наступил февраль. И, хотя небо было такое же чистое и прозрачное, как в январе, второго февраля подул ветер.
Ветер появился незаметно. Луна еще светила по ночам, и были тени на снегу и призрачный свет, но той, вселенской, тишины больше не было. От нечаянных, казалось бы, шевелений воздуха снег падал с деревьев даже ночью, и лес наполнился тревожными шорохами.
А когда исчезла луна, когда закаты стали отличаться один от другого, благодаря тонким перистым облакам, которые отныне каждый вечер дежурили на горизонте, ветер обрел силу, и взялся за дело по-настоящему. В считанные минуты он очистил деревья от снега, все до единого. И тогда с небес посыпался снег февраля, влажный и липкий, и падал он очень долго, несколько дней подряд, с короткими передышками, но на ветвях не задерживался, потому что ветер сдувал его на землю и заметал лыжню.
Пока я одевался, Упоров допил свой чай, натянул поверх свитера старую, выцветшую штормовку, взял ледобур и ушел на реку бурить лед для промеров
в створах последних пяти поперечников.На сковороде желтело нечто мерзкое, похожее на засохшие сопли. Ковырнув это дело ложкой, без надежды, впрочем, отыскать фрагменты свиной тушенки, я решил не рисковать. Уж лучше чай, кружки две, с хлебушком.
Сергей уже допивал свой чай.
– Сегодня бледный, – сказал он, перелистывая страницу журнала.
– Ничего, и так хорошо, – сказал я.
– Да, хорошо, – сказал Сергей и наполнил кружку до краев. – Еще малек добавлю.
После завтрака я намотал на шею свой длинный шарф, надел брезентовую, подбитую ватином куртку, шапку-ушанку из серого кролика, перекинул через плечо брезентовую сумку с документами, толкнул дверь и вышел на мороз. Сергей уже справлял малую нужду, стоя справа от балка. Пришлось последовать его примеру.
Лыжи занесло снегом, но я помнил, где оставил их вчера, поэтому отыскал без труда. Сергей понял, что его лыжи находятся где-то рядом. По пути он зацепил ногой торчавший из-под снега мешок. В мешке что-то звякнуло.
– Картошка?! – удивился Сергей. – Нда-а… Можно будет похавать…
Я пнул мешок валенком. По звуку можно было определить, что в мешке находится крупная речная галька. Но откуда здесь взяться гальке? И кто ее будет держать в мешке?
– Картошка. Да. Можно будет поесть.
Чудеса на этом не закончились.
– Вот это да! – воскликнул Сергей через минуту. – Ну и скольжение! Сейчас только ставить мировые рекорды!
Снег был просто сказочный. Не лыжня, а райская дорога!
– Хорошая вещь – акробатика на лыжах, – заметил Сергей.
– Я тоже об этом подумал. Неплохо научиться так переворачиваться.
– Да-а…
– Можно, конечно, сломать себе шею.
– Риск почти такой же, как в обычной гимнастике.
– Фильм «Трое на снегу» помнишь?
– Ага…
Мы выехали к реке. Я повернул к нивелиру, Сергей – в сторону складной нивелирной рейки, которую воткнул в сугроб у восьмого репера.
– Поставь на седьмой, – крикнул я.
– Зачем?
– Проверим, не было ли подвижки. За ночь нивелир мог осесть.
Но контрольные отсчеты показали, что поправочных коэффициентов вводить не придется.
– Порядок!
Сергей вернулся к восьмому реперу, и между нами возник диалог, полный глубоко скрытого смысла:
– Три метра.
– Есть.
– Два метра.
– Есть.
– Два метра.
– Сколько?
– Два метра!
– Есть.
– Семьдесят. Лед!
– Семьдесят?
– Семьдесят!
– Есть…
За восьмым поперечником был девятый, десятый, одиннадцатый. И все это время шел снег, сначала мелкий, косой, а потом, когда мы стали снимать береговой профиль в створе тринадцатого поперечника, снег посыпался крупными хлопьями, которые летели почти горизонтально, потому что ветер набрал силу, и стало совсем бело.
Репер четырнадцатого поперечника заслонила береза.
– Береза мешает! – крикнул я.
Сергей воткнул рейку в снег, скинул куртку, взял в руки топор и побрел через реку, утопая по колено в снегу. Издали он выглядел маленькой фигуркой, выведенной углем на огромном листе ватмана. Взбираясь на мой берег, поскользнулся, упал на бок. Поднялся наполовину белым, наполовину черным, как паяц. Таким добрался до березы, таким начал рубить ее.
Ко мне подбежала Мотька. Она виляла хвостом и жалобно скулила.