После бала

Я подошла к парадной двери вместо боковой, через которую мы с Джоан обычно прошмыгивали в дом. Держа Томми на руках, я засомневалась, стоит ли звонить в звонок. Зачем я стою? Но на улице была жара в целую тысячу градусов, и чем дольше мы стояли, тем больше завивались мои волосы. Наконец я позвонила, и почти сразу же Стюарт открыл мне дверь. За его спиной появилась Мэри и, взяв мою сумочку и поцеловав меня в щеку, завела в дом. Я вяло поздоровалась со Стюартом, который, как и вся прислуга Эвергрина, не признавал меня. Он всегда был худощавым, постным мужчинкой; а теперь, в преклонном возрасте, еще и согбенным.

– Здравствуй, дорогая, – сказала Мэри. Она оценивающе и в то же время нежно осмотрела меня с ног до головы.

На ней была простая юбка и блуза – ее обычная форма. Если бы она родилась в эру брюк, она бы, кроме них, ничего не носила. Только одна вещь намекала на ее богатство: бриллиант размером с вишню на безымянном пальце. И конечно же, ее манеры, будто бы мир прогибался под нее, как, в принципе, он и делал, с тех пор как она вышла замуж за Фарлоу.

Она использовала свой недостаток красоты как преимущество. Никто не ожидал такой силы духа от столь непримечательной женщины. Она считала, что хорошая внешность – это фривольность, признак легкомысленности. Тем не менее она наслаждалась красотой Джоан. Я помню, как мы, собираясь на школьный бал, крутились перед зеркалом в ванной, а Мэри, стоя в дверях, наблюдала за нами – наблюдала за Джоан. Можно было бы подумать, что Мэри завидует красоте Джоан. Но то, что я увидела во взгляде Мэри в тот день, – не было ревностью. Это была гордость, это было особое восхищение.

– Сегодня ты – просто что-то, – сказала она, кивая на мой сарафан. Он был простым, прикрывал плечи и спадал на колени. – Сюда, – бормотала она, – Фарлоу в своем кабинете.

Конец ознакомительного фрагмента.