После меня

— Ты не посмеешь, — фыркает Ли.

— Раньше не посмела бы, — говорю я. — А теперь посмею.

Ли, подняв руку со сжатым кулаком, направляется ко мне. Я, готовясь защищаться, выставляю вперед руку. Руку, которая держала его, когда он был младенцем. Руку, которая гладила и успокаивала его, когда он плакал. Руку, которая махала ему на прощанье, когда я впервые привела его в школу.

Он останавливается очень близко от меня, поворачивается и в сердцах бьет ногой по своему портфелю так, что тот отлетает далеко в сторону и попадает в лежащего на комоде плюшевого медвежонка со встроенной в него музыкальной шкатулкой. Медвежонок падает на пол, проиграв при этом несколько ноток из колыбельной «Рок-э-бай бэби».

Ли тоже как бы падает на пол: он резко опускается на колени на коврик. И начинает неудержимо всхлипывать. Я кладу ладонь на его плечо. Моя ладонь сейчас сильнее, чем его кулак. Потому что я нашла более сильную любовь.

Я не надеваю утром свою обычную «маску». Я больше уже не прячусь за ней. Мне как-то странно смотреть на свое «гололицее» отражение в зеркале. Мои глаза, нетронутые контурным карандашом, кажутся гораздо меньше. Но хотя они, возможно, покажутся такими вот маленькими и другим людям, я знаю, что впервые за много лет они широко раскрыты.

Я отправляю Джесс сообщение через «Фейсбук», спрашивая, могу ли я приехать ее навестить. Я сообщаю ей при этом, что Ли со мной не будет, что я приеду одна. Проходит довольно много времени, прежде чем она присылает ответ. Думаю, она была занята ребенком. А может, просто раздумывала, что же мне ответить.

Как бы там ни было, она ответила «да». Меня это, честно говоря, удивило. Я поблагодарила ее и сообщила, что я пробуду у нее недолго. Я прекрасно понимаю, что она не горит желанием со мной общаться и что ей больше хочется побыть наедине со своим ребенком.

Я сажусь на автобус, идущий в центральную часть города. Найти парковочное место возле больницы всегда проблематично, и мне не хочется нервничать по этому поводу непосредственно перед своим приходом к Джесс. Когда я приезжаю в больницу, мне довольно быстро удается найти отделение послеродовой реабилитации.

Я сообщаю женщине в регистратуре свои имя и фамилию. Она спрашивает, кем я прихожусь этому ребенку.

— Я его бабушка, — гордо говорю я твердым голосом.

Одна из акушерок подводит меня к двери комнаты, в которой находится Джесс.

— Она там, — улыбается акушерка. — В данный момент кормит своего ребенка. У них обоих все в порядке.

Открыв дверь, я осторожно захожу в комнату. Джесс поднимает на меня взгляд. Она не улыбается мне, но и не хмурится. На ее лице — выражение умиротворения. Мой взгляд падает на младенца, которого она кормит грудью. Он — маленький и красный. Его малюсенькие пальчики цепляются за ее грудь.

— Поздравляю, — говорю я. — Он очень милый.

— Спасибо, — отвечает она. Затем ее лицо становится мрачным. — А Ли знает?

Я киваю.

— Я сказала ему вчера вечером, — говорю я. — После того, как увидела публикацию твоей подруги в «Фейсбуке».

Она хмурится:

— Тогда почему же он не приехал?

— Это я сказала ему не приезжать.

Она хмурится еще больше.

— Я сказала ему и много чего другого. Много того, что мне следовало бы сказать ему уже давным-давно. Он не будет тебя донимать, Джесс. Я сказала ему, что ему необходимо пройти обследование у психиатра, прежде чем он хотя бы приблизится к тебе или к твоему ребенку.

Она начинает плакать.

— Прости меня, — говорю я, садясь на краешек ее кровати. — Прости за все, что я не сказала и не сделала. Видишь ли, я считала, что у меня не хватает мужества для того, чтобы ему противиться. Все те годы, когда мой муж бил меня и я мирилась с этим, я думала, что так происходит потому, что я слабая.

Джесс качает головой.

— Вы любили его, — тихо говорит она.

— Да, — отвечаю я. — Да, любила.

— Любовь ослепляет, правда?

Я киваю, вытирая слезы с глаз.

— И когда Ли начал делать это, когда девушки, которых он приводил домой, в конце концов начинали выглядеть так, как когда-то выглядела я, мне не хотелось в это верить. Для меня была невыносимой сама мысль о том, что он будет вести себя так же, как вел себя его отец.

— Так что изменилось?

— Появилась ты, — говорю я. — Ты изменила его и изменила меня.

— Он все равно бил меня.

— Да, но он ненавидел самого себя за это. А я получила свою силу от тебя. О господи, как бы мне хотелось, чтобы у меня в твоем возрасте была хотя бы половина той силы, которая есть у тебя.

Мы некоторое время молчим, прислушиваясь к звукам, которые издает кормящийся младенец.

— Ли изменится? Он может измениться?

— Не знаю, — отвечаю я. — Что я знаю — так это то, что он попросту не может продолжать вести себя так и дальше.

Она опускает взгляд на младенца, который перестал сосать мамочкину грудь. Его глаза закрыты. Она притягивает его поближе к себе.

— Акушерка сказала, что с ним все в порядке, — говорю я.

— Да, именно так. Ему повезло. Нам обоим повезло.

— Прости меня за то, что произошло в ванной. Я не знаю, что на меня нашло.

— Не переживайте, теперь уже все хорошо, — спокойно говорит она.

Но я знаю, что не все хорошо. Знаю, что я никогда не смогу забыть то, что произошло.

— Ну ладно, — говорю я, вставая. — Ты, должно быть, устала. Я уйду, чтобы дать тебе возможность отдохнуть.

Она бросает взгляд на большую сумку для покупок, которую я держу в руке.

— О-о, — говорю я. — Чуть не забыла. Это новая одежда, которую я для него купила. Если не хочешь, можешь ее не брать.

— Спасибо, — говорит она.

Я ставлю сумку в углу комнаты — рядом с автолюлькой — и поворачиваюсь к Джесс.

— Крестильную рубашку я туда не положила, — говорю я. — Понимаешь, на ней есть кровавое пятнышко. Отец Ли ударил меня, когда мы пришли домой с крестин. Он сказал, что мне следовало суметь удержать его от слез в церкви. Я все еще держала Ли на руках в его крестильной рубашке, когда мой муж сделал это.

Джесс опускает взгляд и поправляет одеяло вокруг своего ребенка.