Последние Девушки

Я поворачиваюсь, подпираю голову левой рукой и говорю:

– Надо полагать, дела у защиты идут не очень.

– Честно говоря, да. И это все, что я могу тебе сообщить в рамках закона.

Джеффу очень мало позволено рассказывать о своих делах. Своими профессиональными тайнами юристы не могут делиться даже с супругами. В том числе, как в моем случае, потенциальными. Это еще одна причина, по которой мы с Джеффом так хорошо подходим друг другу. Он не может говорить о своей работе. Я не хочу говорить о моем прошлом. Поэтому мы перепрыгиваем через обе ловушки, в которые так часто попадаются пары во время задушевных бесед. Однако сегодня, впервые за много месяцев, я чувствую, что мы вот-вот можем угодить в одну из них и нам придется приложить множество усилий, чтобы этого избежать.

– Давай спать, – говорю я, – тебе ведь завтра рано утром в суд?

– Да, – отвечает Джефф, глядя не на меня, а в потолок, – тебе не приходило в голову, что именно поэтому я не могу уснуть?

– Нет, – отвечаю я и опять ложусь на спину, – прости.

– Похоже, ты даже не догадываешься, насколько это важное дело.

– Я смотрела новости, Джефф. И составила довольно полное представление.

Теперь уже очередь Джеффа повернуться, подпереть рукой голову и посмотреть на меня.

– Если все пойдет хорошо, передо мной откроются широкие перспективы. Перед нами обоими. Ты ведь не думаешь, что я до конца жизни намереваюсь оставаться государственным защитником?

– Не знаю. А что, нет?

– Конечно нет. Это дело, если я его выиграю, станет для меня отличным трамплином, который, надеюсь, откроет путь в одну из крупных компаний, где можно будет зарабатывать настоящие деньги и не жить в квартире, оплачиваемой фондом жертв, опекающим мою девушку.

Я слишком уязвлена, чтобы на это отвечать, хотя вижу, что Джефф тут же жалеет о вырвавшихся у него словах. У него на мгновение гаснут глаза и мучительно кривится рот.

– Прости, Куинни, я совсем не хотел тебя обидеть.

– Знаю.

Я соскальзываю с постели, все еще нагая и от этого чувствующая себя уязвимой. Хватаю первую попавшуюся одежку – потертый махровый халат Джеффа – и влезаю в него.

– Все в порядке.

– Нет, не все в порядке, – возражает Джефф, – я козлина.

– Тебе надо поспать, – говорю я, – завтра важный день.

Легким шагом я иду в гостиную, внезапно бесповоротно утратив сон. На журнальном столике, по-прежнему выключенный, лежит телефон. Я включаю его, и в темноте вспыхивает бело-голубой экран. У меня двадцать три пропущенных звонка, восемнадцать эсэмэсок и три дюжины электронных писем. Почти все от журналистов.

Весть о смерти Лайзы просочилась наружу. Журналисты официально объявили охоту.

Я просмотрела электронную почту, куда не заглядывала с прошлого вечера. Под кучей поступивших от СМИ запросов погребены несколько более ранних и куда более приятных посланий от поклонников моего сайта и производителей кухонной техники, жаждущих предоставить мне свою продукцию для тест-драйва.

Один электронный адрес резко выделяется на фоне сплошной массы цифр и имен, будто всплывшая на поверхность воды серебристая рыбка.

Lmilner75

Палец стремительно соскальзывает с экрана. Инстинктивный жест. Я смотрю на адрес так долго, что он впечатывается в мою сетчатку. Когда я зажмуриваюсь, его контуры остаются перед глазами.

Я знаю только одного человека, у которого мог бы быть такой адрес, и он умер больше суток назад. Эта мысль порождает в горле тугой, судорожный ком. Я с трудом его сглатываю и открываю письмо.

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста ответь мне».

Внизу имя Лайзы и телефон – тот же самый, что в книге.

Я читаю письмо раз за разом, ком в горле сменяет нечто, что можно описать единственно как дрожь. Я будто проглотила колибри и теперь ее крылышки бьются о стенки моего пищевода.

Смотрю, когда было отправлено письмо. Одиннадцать вечера. С учетом тех нескольких минут, которые понадобились полиции, чтобы отследить звонок на номер 911 и добраться до ее дома, получается, что Лайза послала его мне меньше чем за час до самоубийства.

Вероятно я стала последним человеком, с которым она пыталась связаться.

5

Наступает серое хмурое утро. Проснувшись, я обнаруживаю, что Джефф уже уехал на встречу со своим клиентом, обвиняемым в убийстве копа.

На кухне меня ждет сюрприз: ваза, но не с цветами, а с принадлежностями для выпечки. Деревянные ложки, лопаточки и сверхпрочный венчик с ручкой толщиной с мое запястье. Вазу опоясывает красная ленточка с прикрепленной к ней открыткой.

«Я идиот. Прости. Ты всегда будешь моим любимым лакомством. Люблю тебя. Джефф».

Рядом с вазой со стола на меня глазеют неоконченные капкейки. Оставив их без внимания, я глотаю утреннюю таблетку «Ксанакса» и запиваю ее виноградной газировкой. Потом усаживаюсь на веранде и закидываюсь кофе, пытаясь проснуться.

Во сне меня преследовали кошмары, хотя мне казалось, что этот этап уже позади. В первый год после «Соснового коттеджа» они не давали мне покоя каждую ночь. Типичный материал для сеансов психотерапии: я бегу через лес; из чащи, шатаясь, выходит Жанель; появляется Он. Но потом мне удавалось спать без них целыми неделями, а потом и месяцами.

Этой ночью мне снились журналисты – они царапали когтями по окнам, оставляя на стекле кровавые следы. Тощие и бледные, они со стонами взывали ко мне, будто вампиры, жаждая, чтобы я впустила их в дом. Вместо клыков у них во рту торчали карандаши, остро отточенные, будто покрытые льдом горные вершины. На их кончиках поблескивали куски плоти.

В одном из кошмаров ко мне явилась Лайза, совершенно такая же, как на обложке своей книги. Тщательно отрепетированная линия ее губ ни разу не дрогнула. Даже когда она выхватила у очередной журналистки карандаш и воткнула его себе в вену на запястье.

Разумеется, по пробуждении я первым делом подумала о ее письме. Воспоминание о нем на всю ночь затаилось в голове, будто капкан с заведенной пружиной, ожидая, когда первый проблеск сознания приведет его в движение. Оно оставалось в моем мозгу и когда я пила сначала одну, а потом вторую чашку кофе.

Больше всего мне не дает покоя неотвязная мысль, что я действительно стала последним человеком, с которым Лайза хотела поговорить, если, конечно, не считать ее сброшенного звонка в 911. Но если это так, то почему? Почему из всех она выбрала именно меня, чтобы поговорить о том карнизе, с которого она мысленно готовилась спрыгнуть? Становлюсь ли я отчасти виновной в ее смерти, раз не проверила вчера почту?