Последний день

Она дала ему нести блюдо с овощами, и они все сели ужинать.

За ужином никто ни о чем не говорил, только просили передать то или другое. Дорис тоже не разговаривала. Ричард смотрел на нее, сидя напротив.

Он думал о прошедшей ночи. Сумасшедшей пьянке, драках, безудержных плотских утехах. Думал о мертвом Чарли в ванне. О квартире на Манхэттене. О Спенсере, вводящем себя в сладострастное исступление на закате своей жизни. О парне, оставшемся лежать на нью-йоркской обочине с пулей в голове.

Сейчас все это казалось бесконечно далеким. Он почти верил, что этого никогда не было. Почти верил, что у них сейчас просто очередной семейный ужин.

Если не считать багрового сияния, затопившего небо и вливающегося в окна отсветом некоего фантастического пожара.

Ближе к концу ужина Грейс вышла и вернулась с коробочкой. Она села за стол и открыла ее. Вынула таблетки. Дорис посмотрела на нее, ее большие глаза глядели вопросительно.

— Это десерт, — пояснила ей Грейс. — У нас на десерт белые конфетки.

— Они мятные? — спросила Дорис.

— Да, — ответила Грейс. — Мятные.

Ричард ощутил, как у него на голове шевелятся волосы, когда Грейс положила таблетки перед Дорис. Перед Реем.

— На всех не хватит, — сказала она Ричарду.

— У меня есть свои, — сказал он.

— И для мамы тоже? — спросила она.

— Мне не нужны таблетки, — ответила мать.

От напряжения Ричард едва не закричал на нее. Ему хотелось заорать: «Прекрати играть в чертово благородство!» Однако он сдержался. Он смотрел в зачарованном ужасе, как Дорис сжимает таблетки в маленьком кулачке.

— Они не мятные, — сказала она. — Мама, они совсем…

— Нет, мятные. — Грейс набрала воздуха в грудь. — Проглоти их, детка.

Дорис положила в рот одну таблётку. Скорчила гримасу. Потом выплюнула таблетку в ладошку.

— Они не мятные, — произнесла она, огорченная.

Грейс вскинула руку и вцепилась зубами в костяшки пальцев.

Взгляд ее безумно метнулся к Рею.

— Проглоти их, Дорис, — сказал Рей. — Давай, они вкусные.

Дорис заплакала.

— Нет, мне не нравятся.

— Глотай!

Рей вдруг отвернулся, все его тело дрожало. Ричард пытался придумать способ заставить Дорис проглотить пилюли, но не мог.

Тогда заговорила его мать.

— Мы поиграем с тобой в одну игру, Дорис, — сказала она. — Посмотрим, успеешь ли ты проглотить все конфетки, пока я считаю до десяти. Если успеешь, я дам тебе доллар.

Дорис засопела.

— Целый доллар? — спросила она.

Мать Ричарда кивнула.

— Один, — начала она.

Дорис не шевельнулась.

— Два, — считала мать Ричарда. — Целый доллар…

Дорис смахнула слезинки.

— Настоящий доллар?

— Конечно, дорогая. Три, четыре, поторопись.

Дорис протянула руку за таблетками.

— Пять… шесть… семь…

Грейс сидела, зажмурив глаза. Лицо у нее побелело.

— Девять… десять…

Мать Ричарда улыбалась, но губы у нее дрожали, а глаза слишком сильно блестели.

— Ну вот, — произнесла она бодро. — Ты выиграла.

Грейс резким движением сунула таблетки в рот и быстро проглотила. Посмотрела на Рея. Он протянул трясущуюся руку и проглотил свои пилюли. Ричард опустил руку в карман за своими таблетками, но потом положил их обратно. Он не хотел, чтобы мать смотрела, как он их глотает.

Дорис начала засыпать почти сразу. Она зевала, и глаза у нее слипались. Рей подхватил ее на руки, и она привалилась к его плечу, обхватив за шею маленькими ручками. Грейс встала, и все трое пошли в спальню.

Ричард сидел за столом, пока мать ходила сказать им последнее прости. Он сидел, глядя на белую скатерть и остатки ужина.

Вернувшись, мать ему улыбнулась.

— Помоги мне убрать, — попросила она.

— Помочь… — начал он.

Затем замолк. Какая разница, чем теперь заниматься?

Он стоял вместе с ней посреди залитой багровым светом кухни и, ощущая абсолютную нереальность происходящего, вытирал тарелки, которыми никто уже не будет пользоваться, а потом убирал их в буфет, от которого спустя несколько часов ничего не останется.

Он все еще думал о Рее и Грейс в спальне. Наконец он вышел из кухни, не сказав ни слова и не оглянувшись. Открыл дверь и заглянул в спальню. Он долго смотрел на них. Затем снова закрыл дверь и медленно потащился обратно в кухню. Посмотрел на мать.

— Они…

— Все хорошо, — сказала она.

— Почему ты им ничего не сказала? — спросил он. — Как же ты позволила им сделать это, ничего не сказав?

— Ричард, — ответила она, — в эти дни каждый сам выбирает свой путь. Никто не вправе говорить другим, что им следует делать. Дорис их ребенок.

— А я твой?..

— Ты уже больше не ребенок, — сказала она.

Он закончил вытирать тарелки, пальцы у него онемели и дрожали.

— Мама, вчера… — начал он.

— Мне это неважно, — сказала она.

— Но…

— Это не имеет значения, — сказала она. — Эта часть пути подходит к концу.

Вот оно, подумал он, почти с болью. Эта часть пути. Вот теперь она заговорит о жизни после смерти, о небесах, о награде за добродетель и о неотвратимом наказании за грехи.

Она сказала:

— Пойдем посидим на крылечке.

Он не понял. Они прошли вместе через притихший дом. Ричард сел рядом с ней на ступеньки крыльца и задумался. Я никогда больше не увижу Грейс. И Дорис. И Нормана, Спенсера, Мэри, вообще никого…

Он не мог вместить в себя все это. Это было слишком. Все, что он мог сделать, — это сидеть неподвижно, как бревно, и смотреть на красное небо и громадное солнце, готовое их поглотить. Он даже не мог уже бояться. Страхи притупились от бесконечных самоповторений.

— Мам, — спросил он через некоторое время, — а почему… почему ты не говоришь со мной о вере? Я же знаю, что тебе хочется.

Она посмотрела на него, ее лицо было очень ласковым в этом багровом свечении.

— Я не имею права, милый, — сказала она. — Я знаю, что мы будем вместе, когда это закончится. Ты не обязан в это верить. Я буду верить за нас обоих.