Последний самурай
Шрифт:
У этой новой армии не было причин интересоваться головой Сайго. На самом деле, правительство объявило публичную демонстрацию голов ярким примером жестокости старого режима. Офицерам правительственной армии не вменялось в обязанность подносить императору отрубленные головы врагов в знак своей преданности.
Поражение Сайго должно было стать поводом для празднования наступления «новой» эры в истории Японии. Армия, подавившая восстание Сайго, стала символом быстрого преобразования Японии после реставрации императорской власти в 1868 году. Императорская армия представляла собой современную, общенациональную силу. Она комплектовалась призванными на военную службу простолюдинами, содержалась за счет государственных налогов, снабжалась поездами и пароходами и поддерживала связь при помощи телеграфа. Японское правительство применяло против мятежников самые современные и смертоносные виды оружия. Так, например, впервые в японской истории правительство использовало наземные и морские мины, мины, разбрасываемые с воздушных шаров, и даже ракеты. И, напротив, повстанческие силы Сайго самураи — сражались преимущественно мечами. Хотя они начинали
Так зачем же тогда понадобилось искать голову Сайго? То, что современная японская армия решила последовать средневековой традиции, вряд ли можно назвать случайностью. Защита самурайских традиций была основной причиной восстания Сайго. Сайго и его товарищи не сумели восстановить общественный статус самураев силой оружия. Однако они были преисполнены решимости своей смертью прославить самурайскую традицию. Кончина самураев почти с театральной выразительностью демонстрировала их отвагу и решительность. Повстанцы заняли свои последние оборонительные рубежи на склонах горы Сирояма, за стенами замка Кагосима. Этот замок когда-то был резиденцией семьи Симадзу, управлявшей княжеством Сацума, теперь известным как префектура Кагосима. Но в 1877 году он был, если не фактически, то формально, собственностью японского правительства. Сайго укрылся в пещере на горных склонах, возвышающихся над водами залива Кагосима. Он уже давно перестал бояться смерти, но теперь мир действительно воцарился в его душе. Примирившись со смертью и поражением, Сайго провел последние дни в размышлениях и созерцании, наслаждаясь красотами родных пейзажей. Он вел себя почти легкомысленно: обменивался стихами со своими товарищами, играл в японскую игру го, смеялся и шутил. Спутники Сайго разделяли его настроение. 22 сентября Сайго сказал им, что предстоящая битва будет для них последней, и призвал всех встретить свой конец с достоинством и отвагой:
«Поскольку мы все твердо решили сражаться до конца; выполнить наши моральные обязательства перед общим делом; и умереть за императорский двор; так давайте успокоим свой разум и приготовимся сделать этот замок своим [последним] пристанищем. Очень важно собраться с духом и преисполниться решимости не оставлять нашим потомкам причин для стыда».,
Следующей ночью, согласно легенде, Сайго отпустил всех, кто не хотел умереть. С ним остались только самые преданные сторонники, готовые умереть вместе с Сайго. Вечером 23 сентября мятежники праздновали свою скорую смерть. Под яркой луной они пили саке, пели песни, зачитывали стихи о чести, преданности и смерти.
Финальный штурм правительственных войск начался в 3.55. Повстанцы защищали свои позиции на доминирующих высотах, но были быстро отброшены назад превосходящими силами противника. В 5.30 императорская армия разрушила укрепления повстанцев и, разместив на занятых позициях артиллерию, начала вести концентрированный огонь по расположенной внизу долине. От войска Сайго осталось не более сорока человек. Около семи утра Сайго и его спутники начали спуск с вершины холма, чтобы встретиться лицом к лицу с солдатами правительственной армии и умереть. Сайго окружали самые близкие и верные союзники: Кирино Тосиаки, Мурата Синпати, Кацура Хисатакэ и Бэп-пу Синсукэ. На половине спуска Сайго был ранен в правое бедро. Пуля прошила мякоть насквозь и застряла в левой бедренной кости. Сайго упал на землю. Согласно легенде, Сайго собрал последние силы и приготовился совершить сэппуку — самурайское ритуальное самоубийство. Повернувшись к Бэппу, он сказал: «Мой дорогой Синсукэ, мне кажется, это место вполне подойдет. Пожалуйста, будь моим секундантом (кайсаку)». После этого Сайго, повернувшись лицом на восток, в сторону императорского дворца, принял спокойную созерцательную позу и вскрыл себе живот. В то же мгновение Бэппу одним быстрым точным ударом отрубил ему голову, которую передал слуге Сайго, Китидзаэмону, чтобы тот убежал и спрятал ее от приближающихся правительственных войск. Обряд ухода из жизни потерпевшего поражение героя был завершен. Сайго умер как образцовый самурай. Нисикиэ, цветные гравюры на дереве, заменявшие тогда массовые иллюстрированные журналы, распространили эту легенду в еще более приукрашенной интерпретации. На этих гравюрах Сайго, торжественный и благородный, вонзал меч в нижнюю часть своего живота.
Однако вскрытие тела Сайго поведало несколько другую историю. С простреленным бедром Сайго вряд ли мог сесть в созерцательную позу и обсуждать свою смерть с Бэппу. И хотя голова Сайго была отрублена одним точным ударом, на его животе не было никаких ран. Покалеченный и, по всей видимости, испытывавший сильнейший болевой шок, Сайго не имел возможности покончить с собой в полном соответствии с традиционным самурайским ритуалом [2] . Но эти факты никак не повлияли на легенду
о благородной кончине Сайго. С каждым пересказом самообладание Сайго становилось все более полным, его монолог, обращенный к Бэппу, все более длинным, а напряженность этой сцены все более интенсивной. Поскольку Сайго олицетворял собой все самурайские доблести, его смерть должна была полностью соответствовать самурайским традициям. Невзирая на физиологию, традиция требовала, чтобы Сайго сел на раздробленное бедро и спокойно попросил Бэппу помочь ему умереть. Сайго стал легендой, и японские СМИ решили тиражировать легенду, а не реального человека.2
Здесь следует отметить, что один из вариантов сэппуку допускает, чтобы жертва просто позволила секунданту себя обезглавить.
Смерть Сайго повлекла за собой смерть целой концепции японской политики. Сайго и его люди сражались за традицию местной независимости. Если последователи Сайго еще могли как-то смириться с присутствием солдат-нростолюдинов в Токио, то попытки центральных властей оспорить самурайские традиции в родной провинции Сацума вызывали у них бурный протест. Англоязычная газета Tokio Times, в выпуске от 1 октября 1877 года, так описала эту трансформацию, используя аналогию с американской историей:
«Идея национальной целостности была провозглашена и установлена. Широко распространившись по всей империи, она была принята как никогда ранее — не кучкой полусуверенных и соперничающих друг с другом властителей, а всей нацией. В этом отношении моральный аспект внутренней борьбы имеет близкое сходство с уроком гражданской войны в Америке. Здесь, как и там, один из основополагающих вопросов заключается в отношении государства к центральной власти, и в обоих случаях результатом было отстаивание последней из своих претензий на то, чтобы стать верховным и конечным судьей. То, что этот «неизбежный кризис» здесь, как и в Америке, был должным образом воспринят и благополучно преодолен, несомненно, представляет собой повод для поздравлений».
Газета «Хоти синбун», процитированная в том же номере Tokio Times, сосредоточила свое внимание на крахе самурайского могущества:
«С того времени, когда феодальная система сменилась современной формой правления, сидзоку, или древний воинский класс, быстро терял свою власть. Сопротивление Сайго центральному правительству представляло собой попытку сидзоку восстановить прежний военный милитаристский контроль над государственными делами… Таким образом, нынешняя победа — это не только подавление мятежа Сайго, но и общий триумф над феодальной идеей повсеместного превосходства сидзоку».
Статья заканчивалась на ликующей ноге: «И разве все население нашей страны не возрадуется всем сердцем, услышав такую радостную новость?»
Однако на самом деле многие японцы были настроены далеко не так празднично. Даже «Хоти синбун» признавала, что Сайго «оставался верным себе до самого конца… ушел из жизни, не запятнав своей чести, и закрыл глаза в мире, полностью удовлетворенный чувством выполненного долга». К большому неудовольствию правительства, Сайго начал олицетворять собой все положительные качества, связанные со званием самурая. Несмотря на мощную пропагандистскую кампанию, Сайго продолжал пользоваться огромной популярностью. Его рассматривали как образец самурая: преданный, отважный, равнодушный к смерти, честный и справедливый. Сайго ставил себя выше простолюдинов, но как сочувствующий им лидер, а не тираничный правитель. Для Сайго самурайская власть требовала благосклонного отношения к подданным. В ней не должно оставаться места для деспотизма. Хороший самурай правит не ради личной выгоды, а чтобы служить небесам. Будучи скорее слугой, чем господином, самурай обязан вести простую, скромную жизнь. Для Сайго скромность и умеренность были моральными императивами. Сайго славился своей любовью к простой одежде, и, даже занимая высокий пост, он избегал надевать пышный придворный костюм.
Согласно легенде, Сайго однажды посетил императорский дворец, облаченный в простое хлопковое кимоно и в соломенных сандалиях. На выходе из дворца его остановил стражник, который решил, что столь бедно одетый человек мог проникнуть сюда только незаконно. Сайго назвал себя, но стражник не верил ему, пока Ивакура Томоми, высокопоставленный придворный вельможа, не подтвердил его слова. В эту беспокойную эпоху репутация простого и честного человека была особенно привлекательной.
Сайго пользовался большим уважением и у своих политических оппонентов. Одним из главных защитников Сайго был просветитель и публицист Фукудзава Юкити, который первым начал пропагандировать в Японии западные идеи и ценности. Его книга «Стимулы образования», прославляющая западный стиль обучения, была бестселлером в Японии 1870-х. Фукудзава считал, что отстаивание Сайго самурайских привилегий заслуживает осуждения. Но еще большее недовольство вызывала у него правительственная пропаганда, в которой он видел диффамацию честного и благородного человека. Страстно защищая Сайго, Фукудзава утверждал, что этот человек поднял восстание не ради того, чтобы захватить власть, а лишь в ответ на правительственную тиранию. Фукудзава был против насилия, но он видел в Сайго жертву автократии. «Мы должны испытывать сочувствие к Сайго, — писал он, — поскольку именно правительство довело его до гибели».
В то время как интеллигенция защищала Сайго в печати, простое население защищало его с помощью легенд и слухов. Согласно одному популярному мифу, Сайго не погиб на склонах Сирояма. Вместо этого он убежал в Китай и теперь собирает там войска для второй атаки, которая освободит Японию от несправедливости и коррупции. По другой версии, Сайго скрывался в Индии и готовился там к своему триумфальному возвращению. Эти слухи родились вскоре после поражения Сайго и не утихали на протяжении десятилетий.