Последыш

– Сети!
– Воспел Сван, вострубил, подобно той самой птице, чье имя гордо носил, ибо Сван на языке земель низких значит "лебедь".

"С этого надо было начинать, дурак!" - Подумал франк, но молча прятался за дальним от побоища домом.

Сеть. Сеть. Сеть. Еще. Еще. Еще, еще, суки, еще!

Годы. Годы, пиво и грибы в нем - сети и бессилие берсерка упали одновременно и Бьёрн упал на землю. Он не успел подумать, что убил кого-то невинного - для него это было бы пустым звуком, он не успел порадоваться, что умирает в бою, на родной земле, пусть и не сходив в поход, он просто упал и уснул.

Он проснулся резко, сразу, как всегда - что отличало его от других берсерков, которые, после приступа бессилия, приходили в себя вяло и не сразу, даже вернувшись от границы Валгаллы, где коротали время, ожидая, пока бессилие пройдет.

Он стоял посреди площади горда, голый по пояс, привязанный к огромному, невероятно толстому позорному столбу, со скованными руками и ногами, поставленный на колени, лицом к открытой площадке дома хевдинга, который сейчас и восседал за столом, окруженный приближенными, стражей, рядом сидел тот самый франк, скромно улыбавшийся в никуда, а вокруг кишела толпа. Старый берсерк молча смотрел на хевдинга, своего ровесника. Он узнал его, как узнал и его драккар.

Судя по всему, изранен он не был - тело ныло и гудело, конечно, его били, как бьют одуревшего быка, смертным боем, но ран он не ощущал. Не достали. Тьфу. Кого стали рожать ваши жены!

– Почему ты не сдох в горах, тварь бешеная?
– Вопрос хевдинга был странен. Тоном, которым был задан. В нем слышалось если и не сожаление, то недоумение. Дескать, вот зачем ты там не сдох, а мне пришлось... Ложь. Вопрос просто глуп. Бьёрн молчал. Он не говорил с людьми. Да даже если бы и захотел, что можно на такое ответить? Хевдинг, у которого не хватает ума понять, что такова была воля богов?! Кого стали рожать ваши жены! Хотя... Они ровесники. Позор. Старая кровь.

– Ты понимаешь, старая ты собака, что ты убивал людей своей крови просто так, пьяный, как последний пропойца, людей, которые не были тебе не то, что врагами, а напротив, даже не ловили тебя, объявленного вне закона, в твоих горах!

"Не ловили, потому, что боялись" - про себя ответил Бьёрн. Он говорил. Он всегда говорил. Его никогда не слышали.

– Ты понимаешь, что теперь я просто обязан тебя казнить?
– Нежно спросил Сван. Чисто лебедь.

"Понимаю. Казнить всегда проще, чем убить. Просто тебе неведома разница" - отвечал старый берсерк. Молча. Все равно они не поймут его.

– Ну, что с тобой делать, гордость округи, последний берсерк?
– Хевдинг издевался. Старался, как мог. Но толпа молчала. Потом загудела. Там были и люди хевдинга, и родные убитых Бьёрном, и их друзья.

"Да что ты можешь сделать, ничтожество" - Отвечал старый берсерк старому хевдингу. По-прежнему не размыкая губ. Да и все равно они были не видны за густыми, длинными усами.

Франк, всматривавшийся в него, как в подлинную диковину - больше берсерка не увидишь!
– ошалело смотрел на шрамы Бьёрна, которыми была покрыта его шкура. Много, много было таких шрамов, под которыми таились те места, ранение в которое всегда значило одно - смерть. Вот, над левым соском, ближе к середине груди. Вот, прямо напротив печени, судя по форме - удар копьем! Вот, по шее, сбоку, где яремная вена! Вот шрам на виске! Вот шрам от бедра до бедра, толщиной в палец - все кишки, должно быть, были на земле! Бред! Бред! Бред!

Дикий. Дикий и одинокий. Вот он, твой последний поход. Глупо? А что в этом мире, где он всегда был попутчиком, которого брали с собой лишь по необходимости, не глупо?

– Вырезать тебе орла? Мало. Устроить тебе прогулку вокруг столба, пока ты будешь наматывать на него свои кишки? Мало. Сварить тебя живьем? Ободрать с тебя кожу, как с палой кобылы? Ну? Выбирай!
– Хевдинг выдал себя. Столько лет. Он ненавидел Бьёрна. Так может ненавидеть лишь тот, кто посмел поквитаться лишь с одним из двух виноватых. Жаль, что Бьёрн не знал этого тогда. Жаль не потому, что тогда бы он остался жив, а не стоял бы сейчас на коленях. А потому, что тень Сигрун, наверное, тоскует в том мире, куда ушла. Неотомщенная.

– Вот что, последний берсерк. Я хочу посмеяться. Над тобой. Над твоей глупостью, что вела таких, как ты, в походы за золотом, которое гораздо проще добывать у себя же дома. Но сперва я все же хочу узнать - как человек становится берсерком? Жрет грибы, и, если не сдох, то и стал?

"Три года. Три года в том странном распадке-овраге в лесу, куда отвел его знахарь. Там стояла древняя, черная изба в три венца, огромных, чудовищно толстых. Странно. До селения было не так и далеко, а никто не знал о таком месте и не видел его, и не слышал, и не находил. И не нашел за все три года, что провел там Бьёрн в компании, в услужении и в обучении у странного старика, у которого он так и не узнал никогда ни имени, ни прозвища, ни названия места, где они живут, но зато увидел те дороги, по которым идут воины Одина. Вот как становишься берсерком. Отдав все. Золото... Кому оно нужно. И потом навсегда забываешь, как найти эту избу - как только старик сказал, что обучение кончено, и он должен уйти. Он столько раз за эти годы бродил по этому лесу, почему-то ни разу никого не встретив, но всегда находил путь в избу. А теперь, когда старик закончил обучение и вывел его за порог, он сделал шагов двадцать, обернулся - и не увидел ни распадка-оврага, ни избы..." - Ответил старый Бьёрн. Как и на протяжении всего разговора. Молча. Все равно они не слышали его. Ни братья, ни сестры, ни те, кто воевал с ним бок о бок, ни женщины, ни другие берсерки... Только фьорды. Только мать. Только Сигрун. А их тут нет. Вот и все.

– Что такое - берсерк в понимании берсерка? Ну? А потом я скажу тебе, что я с тобой сделаю.

"Война. Вот что это такое. А дальше - не твое дело" - Ответил Бьёрн, последний берсерк Норвегии.

– Да и Локи с тобой. Ты пойдешь со мной в море. Я иду далеко, старый пес, очень далеко! Ты пойдешь в аске, в челне, на канате, привязанном к моему драккару. Ты будешь получать еду и воду, а потом получишь запас воды и еды на девять дней, свой молот и я оставлю тебя в море, на твоей поганой Лебединой Дороге, ублюдок! Это случится не раньше, чем мой драккар уйдет от берега на пятнадцать дней пути! Мне весело, наконец-то. Голод, одиночество и жажда. "Прогулка" или "Орел" быстро кончаются. Я буду идти под парусом, а потом те годы, что мне остались, знать, что ты или болтаешься падалью на дне аска, или прыгнул за борт, чтобы утопиться и попал к Ран! Валгалла улыбнулась тебе, последний берсерк! На прощание.

Старика отвязали от столба, поставили на ноги. Он гулко кашлянул. Толпа, вывшая от восторга, стихла.

– Ты все-таки поквитался со мной. Трус, - последнее слово вылетело плевком в лицо, от которого нельзя укрыться. Впервые слышал Сван голос Бьёрна, голос, перекрывший шум толпы, голос, некогда перебивавший рев веселящегося в море Эгира.

Бьёрн презрительно отвернулся. Его увели.

Они сделали все так, как обещали. Аск шел на канате за драккаром, а скованный по рукам и ногам Бьёрн мог сидеть или лежать, как ему вздумается. Вечером аск подтаскивали к борту, кидали вниз куски сырого мяса или рыбы, лили воду в маленький бурдюк и спускали ему. Сырое и мало. Чтобы не завялил впрок. Они продолжали его бояться. А он молчал. Он и так много сказал тогда, на суде. Зря.

Дикий. Одинокий и дикий, он был счастлив, как давно не был. Вокруг было море. То, что это была казнь, его занимало мало. Боги решают, кого брать в Валгаллу, кого нет, что мог, он сделал, а там видно будет - упадет Радужный мост под его ногами, или он войдет под крышу, сделанную из щитов.

В пятнадцатый день аск подтащили к драккару днем. Торопятся. Надоело играть. Надоело бояться, мерзким страхом, что прячешь от себя сам - он слышал, что такой бывает.

Веревкой с крюком на конце его подхватили за цепь, сковавшую руки и подняли на борт.

– Я держу слово, - улыбнулся Сван, - сейчас в твой аск, дарю его тебе, спустят воду и еду. На девять дней. С тебя снимут железо, оставят руки связанными веревкой. Потом снова опустят в аск. И больше, мразь, никто о тебе и не вспомнит. Легенды о твоей жизни уже стали забываться, а с такой смертью - сам понимаешь. И еще. Если, пока с тебя снимают железо, ты дернешься - тебе отрежут все твое мужское хозяйство и сдохнешь среднеполым.

Дикий. Одинокий и дикий, он стерпел все. И снова оказался в аске. Ему скинули даже его старый плащ. Но не молот. Бьёрн молчал. Не хотел напоминать. Это было бы похоже на просьбу.