Пособник

Отсюда наверх ведет обветшалая лестница, вопиющая о прошлом своем великолепии. В этаже над вестибюлем повсюду пыль и запустение, в баре застоявшийся запах спиртного и табачного дыма, а обеденный зал пропитан сыростью и разложением. По холодной кухне, где нет никакой мебели, гуляет гулкое эхо. Тут есть одна старая домашняя плита, питающаяся от баллона с газом, и одна раковина. На гвозде висит передник.

Ты берешь передник и надеваешь его.

На следующих двух этажах расположены спальни. Здесь тоже царит сырость, а в некоторых комнатах потолок обвалился; на старомодной массивной мебели лежит штукатурка и отвалившаяся дранка, словно пародия на чехлы от пыли. Теперь дождь сильнее стучит в окна, ветер усиливается, свистит в щелях панелей и оконных рам.

На верхнем этаже вроде бы не так сыро и чуточку теплее, хотя шум ветра и дождя громко слышен здесь сверху и с боков.

В одном конце темного коридора распоркой заклинена пожарная дверь, а за ней видна другая — приоткрытая. За ней гостиная, освещенная догорающими поленьями, уже превратившимися в угли. Пара поленьев сушится у камина, и воздух в комнате пахнет сосной и табачным дымом. В старом ведерке для угля, стоящем рядом с камином, почти полная жестянка керосина.

В углу комнаты в коробке кухонного лифта лежат поленья различной величины, большинство из них все еще сырые. Ты берешь самое большое полено, примерно с человеческую руку, и тихо идешь через комнату к дверям спальни. Входишь в спальню и останавливаешься, прислушиваясь к дождю, ветру и к едва слышному ровному и ритмичному дыханию человека на кровати. Ты держишь полено перед собой и приближаешься к кровати.

Он шевелится в темноте, ты это скорее слышишь, чем видишь. Останавливаешься и замираешь неподвижно. Затем человек на кровати начинает похрапывать.

Дождь стучит в окно. Ты чувствуешь запах виски и стоялого табачного дыма.

Подходишь к краю кровати и поднимаешь полено над головой.

Ты замер с поленом в поднятой руке.

Этот раз все-таки не похож на другие. Перед тобой человек, которого ты знаешь. Но ты не можешь думать об этом, потому что дело в другом; хотя ты и понимаешь, что это имеет значение, ты не можешь допустить, чтобы это имело значение, ты не можешь допустить, чтобы это тебя остановило. Ты со всей силы опускаешь полено. Оно бьет его по голове, но звука удара ты не слышишь, потому что в этот момент издаешь крик, как будто это ты лежишь там на кровати, будто это на тебя напали, тебя убивают. Спящее тело издает ужасный хлюпающий звук. Ты поднимаешь полено еще раз и снова опускаешь его и опять кричишь.

Человек на кровати не двигается, звуки тоже прекратились.

Ты включаешь фонарь. Повсюду кровь; она кажется красной там, где пропитала простыни, а там, где стеклась в спокойные лужицы, — черной. Ты снимаешь фартук и накрываешь им голову и плечи лежащего человека. Затем спускаешься на кухню, чтобы взять газовый баллон от старой плиты.

Дважды пропитанное постельное белье вспыхивает быстро, керосин одолевает кровь. Ты оставляешь газовый баллон на полу в изножье кровати, почти бегом минуешь короткую часть коридора и по пожарной лестнице выходишь в орущую темноту ночи. Быстро спускаешься по железной лестнице на фронтоне здания.

Ты останавливаешься на гребне дороги и оборачиваешься, пламя появляется на краю гостиничной крыши, начинает танцевать в ночи оранжевыми отблесками.

Двумя минутами и двумя милями позже ты, возможно, слышишь взрыв газового баллона, но ты не уверен — ты уже на дороге, идущей по берегу озера, и ветер здесь дует слишком сильно.

Прошло уже три дня, хотя я в этом и не уверен, так как неважно спал, в своих кошмарах я вижу человека, а они думают, что это я, но это не я ведь, правда? Правда. Я начинаю размышлять. На нем маска гориллы, он говорит детским голосом, в руках у него гигантский шприц, а я привязан к сиденью и кричу. Это невыносимо. Они продолжают меня допрашивать, все время задают вопросы, где я был, что делал, зачем это делал, зачем это сделал со всеми ними, где я был, с кем был, кому я пудрю мозги, почему бы мне не признаться, что все это сделал я, а если не я, то кто же тогда все это сделал? Я в Лондоне, я в каталажке в Паддингтон-Грине, [71] чтоб он пропал, за семью долбаными замками, где держат самых заядлых экстремистов; они думают, я так опасен, что отпускать меня на свободу нельзя, и потому держат меня здесь, совсем охерели, аж по Акту о борьбе с терроризмом, так как некоторые из них полагают, что имеют дело с нечестивым союзом ИРА, уэльских националистов и наглых скоттов. Они в тот же день привезли меня сюда из Эдинбурга, погрузили в фургон с сиденьями, но без окон, приковав наручниками к здоровенному флегматичному лондонскому копу, который не сказал мне ни одного слова, да и с двумя другими полицейскими, сидевшими сзади, почти не говорил, просто сидел, уставившись перед собой, а мы ехали вроде всю ночь, остановившись только раз на станции обслуживания на шоссе Ml. Мы провели там какое-то время, пока все уладилось, потом они вернулись, неся несколько банок с разными лимонадами, сэндвичи, сладкие пирожки и пироги со свининой, шоколад; мы все сидели и жевали, потом меня спросили, не хочу ли я в туалет, я ответил, хочу, они открыли дверь, и оказалось, что мы стоим на газоне как раз напротив мужского туалета, двое полицейских охраняли дверь, а несколько человек, по виду водители-дальнобойщики, стояли, наблюдая за мной и дожидаясь очереди; мне нужно было только отлить, но у меня ничего не получалось, хотя здоровяк и не смотрел на меня, но мне было достаточно уже и того, что он стоял рядом, прикованный ко мне наручниками, тогда они проверили кабинки, сняли с меня наручники, но, пока я был внутри, в двери оставили щелку, потом меня повели обратно, и я вижу другие полицейские машины, бог ты мой, рейнджровер и «сенатор», я теперь, в жопу, важная персона, потом я опять в фургоне, и мы едем в Лондон, где начинаются допросы; сейчас они сосредоточились на убийстве сэра Руфуса, так как в лесу рядом со сгоревшим коттеджем нашли карточку, долбаную визитку; не мою, это было бы слишком очевидно, а визитку одного моего знакомого парня из «Джейнз дифенс уикли» с каракулями на обороте:

71

Паддингтон-Грин — район Лондона.

Ctrl +Alt0 = изм. ТоЗ.

Shft + Alt = изм. масштаба (изменение яркости)

Молоко Сыр Хлеб Крем для бритья

Они спрашивают, это твой почерк? Конечно мой, это клавиши управления «Деспотом» на тот случай, если мышка начинает дурить, и я так всегда пишу, когда составляю список покупок. Я вроде помню, что записывал эти комбинации клавиш несколько месяцев назад, а потом потерял бумажку, на которой сделал запись. Я смотрю на перепачканную, помятую визитку в прозрачной полиэтиленовой папочке, узнаю собственный почерк и чувствую, как у меня во рту все пересыхает окончательно, и только и могу, что мямлить, почерк вроде бы как мой, но что с того, ведь кто угодно, любой, всякий мог это взять, то есть… но им вроде вполне хватает и сказанного, и допрос продолжается.

А я думаю только об одном: не признавайся, не признавайся, не признавайся. Тут и детективы, и инспекторы, и старшие инспекторы, и начальники, и еще хер знает кто; потом еще технические специалисты, ребята из криминальной полиции и отдела по борьбе с терроризмом и региональные парни — я уже со счету сбился; и все задают вопросы, все, суки, задают одни и те же вопросы, а я всем этим сукам стараюсь давать одни и те же ответы; увидеть инспектора Макданна, который всасывает слюну сквозь сжатые зубы и угощает меня своими «Би энд Эйч», — все равно что встретить старого приятеля, хотя и он тоже достает меня своими вопросами. Когда ребята из отдела борьбы с терроризмом, похоже, потеряли ко мне интерес, немного полегчало, но все остальные тут как тут, а я плохо соображаю, совсем плохо, и не сплю.

Все хреново с самого начала, а дальше — больше, потому что они нашли еще. Они нашли еще двоих, и это пока я сидел здесь, черт бы их драл, пока они меня тут держали, дела шли своим чередом, приходили новые сведения, пока они меня тут допрашивали и пялились на меня, глазам своим не веря, с ужасом и отвращением, а я без устали: Что? Что такое? Этого еще не хватало. Что я там еще натворил? И они рассказали мне про Азула на Джерси, а перед этим, кажется перед этим, показали мне полицейские фотографии всех остальных: Биссет, нанизанный на ограду, распластанный и обмякший — нелепый видок; заляпанный кровью вибратор, которым отоварили отставного судью Джеймисона; обескровленное, бесформенное белое тело Персиммона, привязанного к решетке над лужей собственной крови; потом — ничего там, где должно было быть что-то, потом то, что осталось от сэра Руфуса Картера, почерневшие кости, изогнутые и искореженные, нижняя челюсть на черном черепе отвисла в беззвучном крике, но мяса нет совершенно, то-то будет работы с карточками зубного врача, и все черное — ногти, дерево и кости тоже, но я никак не могу забыть их рты, их беззвучные крики, вяло свисающие или раскрытые до предела челюсти, а потом и того хуже, потому что эти суки крутят мне видео, крутят мне видео, которое, как они считают, я сам и снимал, или я считаю, что они считают, будто я сам снимал, но я-то ничего такого не снимал; они заставляют меня смотреть, и это жуть какая-то; человек в черном или темно-синем, а на нем маска гориллы, и он то и дело вдыхает из своего маленького баллончика, наверно, с гелием, потому что от этого говорит детским голосом, а его собственный становится неузнаваемым; маленький толстячок перед ним привязан к хромированному седалищу, рот заклеен, одна рука привязана к подлокотнику, рубашка закатана, и толстячок вопит во весь голос, но звук едва слышен, потому что ему приходится вопить через нос, а человек в маске гориллы переводит взгляд с камеры на связанного мужичонку и достает огромный шприц, будто в кошмаре, будто в старом фильме, будто в каком-то ужастике, и я чувствую, что сердце у меня вот-вот выпрыгнет из груди, потому что так ведь оно и есть. Это и есть ужастик, настоящий долбаный ужастик, этот психопат снимает собственный фильм ужасов, а ты даже не можешь себя успокоить, сказав, черт, это же все выдумка, а спецэффекты неплохи, и все это не настоящее, потому что все это настоящее, а человек-горилла своим жутким детским голоском объясняет, что у него в этом пузырьке и в этом шприце, и я чувствую, что сейчас блевану, но тут они останавливают видео и дают мне передышку.

Когда она заканчивается, мы переходим к другой сцене, на экране кто-то, вполне возможно, тот же самый толстячок, и он все еще привязан к стулу, но теперь это высокий медицинский стул с колесиками и маленьким откидным столиком впереди, а ремни, которыми он привязан к стулу, развязать проще простого, но его руки лежат безвольно. Сзади у него что-то вроде доски, и полотенце или что-то похожее обмотано вокруг этой доски и головы, чтобы держалась, но глаза, бог ты мой, в глазах ничего нет, и Макданн говорит «растительное состояние», так это у них называется; и тут уж ничего ни добавить ни убавить, все сказано: «растительное состояние».

И потом, конечно, те двое других. Сначала Азул и его подружка. Она в шоковом состоянии и обезвожена, но в остальном не пострадала, а вот с ним похуже, у него теперь своих ни рук ни ног, только если добрая душа поможет; некроз тканей похож на отморожение, затор кровообращения в конечностях, но конечности начинаются от плеч и в паху; он жив, но на его месте ты бы предпочел умереть. Торговец оружием; ладно, Мститель-Уравнитель-Псих-Долбаный ноги тоже оприходовал, но логика прослеживается, [72] насажен на копья ограды главред, изнасилован судья, который был снисходителен к насильникам, отравлен любитель порнографии, а тот, кому было плевать на кровь, пролитую в Иране-Ираке, сперва наблюдает смерть собственных зверушек, забитых, как скот, как солдаты, которые как скот, а потом сам истекает, фонтанирует кровью, и бизнесмен, который ставил прибыль выше безопасности и не только способствовал гибели тысячи человек, но еще и попытался увильнуть от компенсационных выплат тем, кто выжил, и иждивенцам, получает свой собственный взрыв газа — блеве, так это, кажется, правильно зовут, — ни хера себе у этого типа, кто бы он ни был (если только он — это он), чувство юмора или по крайней мере ирония, снимает, понимаешь, натуральный снафф, [73] если, конечно, смерть мозга считается, по-любому это настолько близко к снаффу, насколько возможно, такое и в отделе охраны общественной нравственности хрен найдешь, а уж они-то годами ищут, и хотя все знают, что такие пленочки существуют, никто их не видел, а тут появляется эта горилла и снимает собственную, чтобы другим порнушникам неповадно было! Очень смешно; в этом столько иронии, и ты объясняешь все это Макданну и смеешься, потому что полиция-то не виновата в том, что у тебя пропал сон, виноваты ночные кошмары, в них тебя преследует горилла с детским голосочком и огромным шприцем, которым собирается тебя выдрючить, разве это не смешно? Ты не можешь спать, ты сам себя лишаешь сна, и ты говоришь, послушайте, вот увидите, я и в самом деле упаду с лестницы, но он вроде не понимает шутки, а потом я опять в камере, а потом в комнате для допросов, окна зарешечены, стекла матовые, и что там за окном, ничего не видно, они включают магнитофон, и все как обычно, и чем дальше, тем смешнее; они просят меня подражать голосу Майкла Кейна! Они хотят, чтобы я им, на хер, изобразил Майкла Кейна, можете в это поверить? А потом появляется этот эксперт, или кто уж он там, и они просят меня вдохнуть гелий и повторить то, что говорила горилла на видео, и я уже чувствую, что становлюсь им, они хотят сделать меня им; не думаю, что мой голос похож на голос того типа с мозго-снафф-видео, но хер его знает, что там у них в голове, их ведь тут столько, хоть жопой ешь, толпы, копы со всей, на хер, страны, у каждого свой акцент — лондонец, мидлендец, уэльсец, шотландец, еще кто-то, бог его знает кто, не только Флавель и Макданн, хотя время от времени я и их вижу, в особенности Макданна, который почти всегда смотрит на меня как-то странно, словно никак не может поверить, что я все это натворил, и у меня какое-то чудное чувство, будто он думает, что я для этого слишком уж ничтожная личность, то есть он как бы нехотя твердо гнет линию расколоть суку, а сам больше уважает гориллу, чем меня, потому что я на допросах рассыпался, и они засрали мне голову этими своими фотографиями и видео (ха, значит, горилла уже внушила мне кое-что, начинила мои долбаные мозги, вбила мне в голову эту идейку, видение, этот мем [74] говнючий), я-то думал, что я парень крутой, а оказалось, что мне еще сиську сосать, на меня нажми, и я готов, рассыпался, вот почему, если только я не актер, каких он еще в своей долбаной жизни не видел, Макданн не может поверить, что я способен был натворить все то, что натворила горилла, и все же столько улик против меня, особенно дни, часы и все такое прямо указывают на меня, и это не говоря о той статье про ТВ, что я написал, ни дать ни взять список намеченных к ликвидации.

72

Игра слов: arms (англ.) — а) руки; б) оружие.

73

Снафф — порнофильм, заканчивающийся реальной смертью кого-либо из актеров.

74

Мем — некая формулировка, идея, мода и т. п., которая распространяется в обществе подобно вирусу. Термин введен Ричардом Доукинсом в книге «Эгоистичный ген» (1976).

И это все продолжается, не прекращается, еще одну ночь, еще один кошмар, а потом снова комната для допросов, и магнитофон, и вопросы о Паром-Стром — паром закрыт, и о Джерси, и об авиарейсах, и как раз тогда они говорят мне о другом трупе, да, кстати, мол, твой лучший дружок Энди тоже погиб, взорвался в отеле, когда тот сгорел; возможно, сначала ему размозжили голову, но тебе, конечно, все это известно, потому что и это твоих рук дело, разве нет?

Я немного соврал. Раньше. Я рассказал об этом не так, как было на самом деле, а как это виделось. Или не так, как есть на самом деле, а как видится. Как хотите.