Пост Леонардо

У них все отлично... Только кончился рис, затопило плантации, дети больны коклюшем и нет лекарств. А в остальном... Да, этот парень, можно было поручиться, не умрет от инфаркта. Клаудио молча улыбается, глядя на деловито прощающегося с Орландо Аруйаве. Улыбается так, будто разделяет оптимизм своего «премьер-министра».

Потом мы завтракали, обжигаясь «рис-фасолью». Галон, размахивая ложкой, рассказывал, как в позапрошлом году чукарамае, явившиеся с визитом вежливости к Клаудио, чуть не устроили тут, в Диауаруме, настоящую войну. Клаудио смущенно улыбался, уткнув глаза в миску. И нельзя было понять, как он относится к тому, что говорил Галон. И если подогретый привезенным нами виски Галон не преувеличивал, то эпизод сей вполне заслуживал включения в мой путевой дневник.

— Чукарамае прибили и съели поросенка. Думали, что он дикий, а он оказался из хозяйства Диауарума. Несколько журуна, которые помогают тут Клаудио, возмутились и устроили скандал. Сначала просто ругались. Потом детишки журуна закидали камнями мальчишку чукарамае, когда он залез на дерево в поисках плодов гойабы. Чукарамае начали мазаться черной краской, что означает объявление войны. Тогда в дело вмешался Клаудио. Он велел всем журуна успокоиться и прекратить подготовку к войне. И еще велел прислать к нему Кретире, вождя чукарамае. Кретире явился с группой своих воинов. Но Клаудио сказал, что будет разговаривать с ним одним. Кретире упрямился, но потом согласился. Он вошел в шалаш, где лежал Клаудио, и стал кричать: «Клаудио, ты мне не отец! Я тебя не боюсь, я тебя убью!» Потом сказал, что его племя самое сильное, что они никого не боятся, всех поубивают и сожгут Диауарум.

Клаудио, лежа в своем гамаке, дал ему выговориться до конца. Потом заговорил сам. Два часа никто не входил в хижину, где были Клаудио и Кретире. Два часа стояли, как часовые на посту, выкрашенные в черную краску воины чукарамае. Через два часа Клаудио и Кретире вышли наружу. Старый вождь плакал. Прощаясь, он обнял Клаудио и, прислонившись головой к голове, пообещал: «Чукарамае теперь будет хорошим. Чукарамае был совсем глупым».

— Ну что? Так все было или не так? — спрашивает Галон Клаудио, закончив свой рассказ. — Что ты ему сказал, этому старику?

Клаудио улыбается:

— Мы с ним побеседовали о философии Канта. На реке послышалось тарахтение мотора.

— Это Аруйаве, — говорит Клаудио. — Я велел ему подготовить лодку. Надеюсь, вы не откажетесь съездить к суйа?

К моему величайшему удовольствию, Галон отказывается, предпочтя рыбалку. И слава богу: Галон — отличный парень и хороший товарищ, но уж больно говорлив. И если бы он отправился с нами, вместо серьезного разговора с Клаудио, на который я рассчитывал, поездка превратилась бы в веселый дружеский пикник, орошенный виски, свежими анекдотами и нескончаемой светской болтовней. Прощаясь, я с благодарностью пожимаю руку Галону и Арналдо и желаю им счастливой ловли. На ее успешный исход можно надеяться прежде всего потому, что Клаудио откомандировал с ними одного понимающего в этом деле журуна.

Распрощавшись с рыболовами, мы с Клаудио идем к берегу, балансируя на острых камнях, забираемся в лодку к Аруйаве, едва не зачерпнув воды, и тут же отчаливаем.

Аруйаве сразу же выходит на середину реки, и я могу оглядеться и вдохнуть полной грудью посвежевший влажный воздух Шингу. В этом месте она достигает метров трехсот ширины. Соломенные крыши и тяжелые кроны манговых деревьев Диауарума быстро отодвигаются вдаль. Мы идем вдоль левого берега, где раскинулись, насколько хватает глаз, ослепительные пляжи: нескончаемые километры девственного песка, и я с ужасом вспоминаю о моих сочинских отпусках, о мучительных поисках квадратного метра грязной гальки, на который, кроме себя и супруги, нужно пристроить еще сумку с провизией, о душераздирающих «ландышах», несущихся из громкоговорителей, и о заботливых дежурных, не выпускающих купальщиков в море далее прижавшейся к берегу линии буйков.

Противоположный берег Шингу куда менее приветлив. Там к самой воде подступает двухэтажная сельва: фантасмагорическое сплетение стволов, лиан, ветвей. Кое-где виднеются упавшие и гниющие деревья-гиганты, повисшие на молодняке. Верхний «этаж» образуют могучие кроны, вздымающиеся иногда метров до тридцати-сорока. Это «жатоба», «ипё», «пиндайба», «ланди». Под ними тянутся к солнцу более низкорослые деревья. А у самой поверхности земли вообще ничего невозможно понять: там царит какое-то неуемное буйство кустарника, воздушных корней лиан, ползущих по стволам лишайников и каких-то паразитирующих побегов. Там даже нет берега в обычном понимании этого слова: лес входит в реку, река заливает лес, деревья торчат прямо из воды, гнилые ветви топляка вздымают над поверхностью свои черные ветви, словно руки, взывающие о пощаде.

Я говорю Клаудио о том, что в одном из наших географических сборников был напечатан когда-то рассказ о человеке, сумевшем пройти всю Амазонию с севера на юг. От Амазонки до Гойании. Это был сборщик каучука, бежавший в годы второй мировой войны от неминуемой смерти, которая была суждена всем «серингейро», завербованным и направленным в амазонскую сельву на добычу каучука. Грандиозное предприятие, задуманное Фордом, должно было обеспечить американскую автомобильную промышленность резиной после того, как немецкие подводные лодки перерезали атлантические коммуникации, связывающие США с азиатскими плантациями каучуконосов.

Клаудио недоверчиво качает головой:

— Если это и правда, то он не «шел», а спускался по рекам. И не здесь, а где-нибудь западнее, в районе Рондонии. Там все-таки есть какие-то промежуточные базы, кое-где прорублены просеки и тропы. А здесь?.. Здесь белый человек погибнет, не пройдя и километра. Да что там километра! Сотни метров не пройдет! Эта сельва не для белых. По ней только индейцы способны передвигаться.

Я знаю, что сам Клаудио прошел однажды в одиночку через сельву двадцать восемь дней. Прошел по дебрям, где не ступала даже нога индейца. Я знаю также и то, что все посадочные площадки, все опорные пункты, расположенные между Амазонкой и четырнадцатой параллелью, отвоеваны у сельвы Орландо, Клаудио и Леонардо. И как отвоеваны! В условиях убийственной тропической жары с температурами выше сорока градусов в тени, с москитами, способными свести с ума, ядовитыми пауками, муравьями, змеями...

Только благодаря усилиям братьев Вилас-Боас стали возможны регулярные полеты самолетов между столицей страны — Бразилиа и столицей Амазонии — Манаусом. Потому что именно братья создали серию промежуточных посадочных площадок, которые сейчас служат пилотам альтернативой в случае столь частого в Амазонии ухудшения погоды или неисправности самолета. Чего стоила им одна только четырехсоткилометровая тропа, прорубленная к посту и посадочной полосе Кашимбо!

— Ну, а как же все это началось? Каким образом вы оказались здесь? — спрашиваю я Клаудио.

Он молчит, морщит лоб, собираясь с мыслями. Хлопает по карману брюк, ища сигареты. Я протягиваю ему пачку ароматных «Хильтон», купленных в баре отеля в Белу-Оризонте.

Клаудио берет одну, принюхивается недоверчиво и возвращает обратно:

— Извините. С фильтром не курю.

Он раскуривает какую-то серую сигарету, от убийственного запаха которой москиты должны подохнуть, по-моему, в радиусе пятидесяти километров. Затянувшись с наслаждением, он вдруг начинает кашлять. Долго и мучительно. Потом вытирает слезы, вздыхает и говорит тихим голосом, словно извиняясь за то, что отбирает у своего собеседника драгоценное время:

— Началось это все в сорок третьем году... Была, как вы помните, война. Правительство почувствовало угрозу остаться в изоляции, лишиться традиционных рынков в Европе и США. Нужно было осваивать внутренние районы страны. И появилась идея организовать сюда экспедицию с целью выявить природные ресурсы этого края и наметить трассу гигантской дороги Сан-Пауло — Манаус. Экспедиция эта получила имя «Марш к западу». Вот мы и решили попробовать...

Он смущенно улыбается и замолкает, затягиваясь сигареткой. Я знаю, что он не любит рассказывать о себе. Не переносит восторгов по поводу «героизма», «самоотреченности», «романтики дальних дорог». И я не настаиваю. Я уже слышал от его друзей гораздо больше того, что можно вытянуть из него самого. Я уже знаю, как отправились они, трое молодых парней, прокладывать дорогу в сельве. Может быть, их толкнула тоска по настоящей, богатой приключениями жизни? Может быть, это была та самая «романтика», о которой он так не любит говорить? Какая разница? Подвернулся случай, и они пошли, прочитав в газетах призывы принять участие в «Марше к западу». Орландо оставил конторский стол в канцелярии электрической компании «Лайт», Леонардо уволился из телефонной фирмы, Клаудио бросил нудную работу в универмаге. Осталась маленькая комната в Сан-Пауло на улице Ароуше, где на стене висела карта Амазонии. Они пошли и... не вернулись. Вот и все.