Потерянная Россия

Да и в 20–х годах механика окружения динамику напора большевистских идей на Запад не сломила. Не кто иной, как Уинстон Черчилль в своих «Итогах» написал: «Политика разделения и расчленения России, временная удача которой возможна, не может дать устойчивых результатов, а только вызовет бесконечную вереницу войн». А ведь нынешний британский премьер сам вначале верил в «санитарный кордон».

Что же остается в арсенале исправительных и карательных мер? Отказ в экономической помощи для восстановления разрушенной России после войны, о чем тоже поговаривают. От экономической блокады после Первой мировой войны жестоко пострадало российское население, но не власть. За время пятилеток население приучено голодать и холодать, ходить босиком и в отрепьях, а сама производственная машина государства привыкла к замкнутому хозяйству. Кроме того, в Москве накоплено изрядное количество золота и платины, а в Америке будет достаточно свободных рабочих рук и «капиталистических аппетитов». Новая экономическая блокада, если бы по неразумению к ней прибегли, принесла бы только новые страдания уже дострадавшемуся до какого-то подвижничества народу и усилила бы еще власть диктатуры.

Так или иначе, все карательные меры против СССР обязательно упрутся в новую войну. А война между вчерашними союзниками еще больше усилит власть тоталитарных идей над людьми. Почему?

Потому, говорил Сталин на XVIII съезде компартии 10 марта 1939 года, что «буржуазные политики знают, что Первая империалистическая мировая война привела к победе революции в одной из обширнейших стран. Они боятся, что Вторая мировая война может привести к победе революции в какой-либо другой стране или группе стран».

Да, война не пахнет фиалками и розами, а кровью и ужасом! «В ядовитой послевоенной атмосфере (ненависти и злобы) размножаются фашистские микробы, первоначально ничтожные и незаметные». Так пишет в своей острой статье «Как бороться с фашизмом» Г. П. Федотов. Для него «фашизм» — термин, которым он обозначает и сталинский коммунизм, и гитлеровский нацизм. Каждый из них, правильно говорит он, «рождается из глубоких внутренних недугов нашей цивилизации».

Недуги эти так разъели тело и душу европейско — христианской культуры, что «фашизм оказался сильнее демократии» и «чистая» война за демократию превратилась в «войну за существование». Началась борьба между великими империями не только за существование, но и за неизбежный после победы передел мира.

«Не одни демократии будут строить будущий мир», — осторожно пишет Г. П. Федотов. Да, «недемократы» будут участвовать в новой мировой стройке, но строить будут по собственному плану. На что и получили, как увидим сейчас, согласие… демократов.

Дело в том, что идеальная цель у противогерманской коалиции в этой войне очень скромная по сравнению с таковой же целью в первую войну. Тогда дрались за «уничтожение всех остатков абсолютизма». Теперь — задача уничтожить только определенные фашизмы, но не эту систему вообще.

Существует легенда, что эта война идейно идет за «четыре свободы» и что Кремль, подписывая Атлантическую хартию, дал клятву на верность этим свободам — свободе слова и веры, свободе от страха и от нужды.

Эти четыре свободы действительно были провозглашены как цели войны президентом Рузвельтом в январе 1941 года. Однако в Атлантической хартии, опубликованной после вторжения Гитлера в Россию, остались только две: от страха и от нужды (п. 6). Свобода веры, вернее, богослужения потом как-то вынырнула в протоколе присоединения «Объединенных Наций» к Атлантической хартии. Но свобода слова так и исчезла навсегда. Зато Атлантическая хартия обязывает (п. 3) ее подписавших уважать право каждого народа на выбор любой формы правления, но народ может «выбрать», не имея свободы слова, т. е. без политической, хоть какой-нибудь, свободы; другими словами — может выбрать без выборов.

Так, Атлантическая хартия задним числом как бы узаконила «плебисцит» в присоединенных к СССР областях. Так, народы на Балканах могут «выбрать» форму правления, которую им «предложит» т. Тито. Так, коммунисты — не русские, а вполне местные — имеют формальное право добиваться в Западной Европе, чтобы освобождаемые страны «выбирали» форму правления в московском стиле. Ведь в Москве, по компетентному мнению некоторых авторитетнейших государственных и политических деятелей Запада, сейчас существует новая — не высшая ли? — форма демократии, «демократия социальная»!..

Если коммунизм, как и нацизм, порожден глубоким недугом всей современной культуры; если в ядовитом воздухе войны растет количество тоталитарных микробов; если весь Запад насыщен этой отравой вплоть до Соединенных Штатов (недавние речи вице — президента Уоллеса и рабочего вождя Мэтью Уолла) — если все это так, то становится очевидным: возвращение к русофобской («антибольшевистской») политике первых лет версальской эпохи невозможно.

Россия стала слишком сильна — Европа, даже подпертая Соединенными Штатами, слишком слаба, чтобы держать караул. Что же? Надо падать ниц?!

Отнюдь нет! Не надо только жить легендой о двух полярных мирах. Надо понять, что судьбы Запада и России едины и нераздельны, как в войне и мире, так и в свободе и «фашизме».

Вся духовная почва Европы взорвана. Той Европы, которую мы знали, больше нет. Сами европейцы, к которым некоторые среди нас еще взывают, больше ее уже не идеализируют, а тоже ищут Град Китеж, прислушиваются — после двух веков крайнего скепсиса — к звонам колоколов нездешних! Прочтите, например, последние книги Артура Кестлера — талантливого, глубокого и типичного представителя самой юной предгрозовой Европы.

Но разве народы в СССР живут в какой-то вечной духовной неподвижности, пассивности? Разве после германской канонады под Москвой не забили внутри народа могучие источники духовной силы? Прочтите, например, потрясающее предсмертное письмо офицера в «Последних днях Севастополя».

Пусть по перехваченным иностранным правительством («Нью Лидер», 5 февраля 1943 г.) документам Кремль собирается устроить себе «гегемонию по треугольнику Москва — Мадрид — Багдад». Если документы эти и не апокриф, то самый план — фантастичен. Непозволительно превращать его в «план России».

Ибо Россия никаких мировых гегемоний никогда не хотела и не хочет, о «треугольнике» ничего не знает и за Кремлем в эту авантюру не пойдет.

Но весь народ опять пойдет за тем же Кремлем, если под предлогом борьбы с мировой опасностью русского, только покрасневшего империализма начнут опять загонять Россию в вечно памятные брест — литовские и версальские границы…

В нас есть суровая свобода:

На слезы обрекая мать,

Бессмертье своего народа Своею смертью покупать.

Таких стихов не писалось во время Гражданской войны! Тогда красноармеец не чувствовал, как чувствует теперь, свою кровную, почти мистическую связь с этим бессмертным народом. Ему не чудилось, — как теперь, когда он проходит в строю с полком на бой мимо сельских кладбищ, — что «крестом своих рук ограждая живых, всем миром сойдясь, наши прадеды молятся за Бога не верящих внуков своих».

Сам в Бога не верящий внук неисчислимых, крепко веровавших поколений уже никогда, вероятно, не научится молиться. Но мистерия праведной войны за жизнь страны, за «вечную Россию» открыла уже ему «навсегда» тайну «святости» всякого человеческого существа!

Не нужно совсем иностранцам пугаться «роста русского национализма». Русская «любовь к отечеству» выражалась всегда не только в беззаветной и упорной способности к жертве, но еще и в воле к свободе. Тому порукой вся русская большая литература, которой сейчас в России зачитываются новые поколения и на фронте, и в тылу.