Потому что (не) люблю

Маринка просто не понимает, о чём речь. «Птицы» для неё — призрак Владьки, и как она держится за эту комнату, за эти маленькие кеды под кроватью, за детскую одежду и постельное бельё с машинками, так же судорожно она будет хвататься и за то место на Волге, не давая себе отчёта в том, что «Птицы» — это гораздо больше и свободнее, чем просто кусок земли. Так утопающий вцепляется в спасателя и тянет его на дно, вместо того чтобы довериться и спастись. Давить и взывать к благоразумию бесполезно. Нужно менять тактику.

Собранная мною за пару часов информация была лишь первыми крохами того, что можно было бы подобрать, если подойти к вопросу основательно. Но и это было уже ого-го, а мне сейчас необходимо было лишь одно — развязанные Маринкиным согласием руки. Ну не хотел я выдирать у неё эту чёртову землю силой! Поэтому, выбрав самые удачные варианты, я перенёс важное производственное совещание и рванул к Маринке.

Она с самого начала встретила меня обиженно и слегка надменно, чувствуя себя здесь законной хозяйкой. Ладно, пусть играется. Не до детского сада сейчас.

Но вот эта алая помада на губах и высоченные тонкие шпильки каблуков — это-то для кого? Распущенные по плечам волосы, вместо строгой офисной «улитки» на затылке. Свежий аромат парфюма. И почему из дома она уезжала привычно-блёклой, а здесь словно расцвела?

Это неожиданное преображение цепануло, как якорная «кошка», сразу всеми крюками, и противно потянуло за нерв… Утреннее нежелание нормально поговорить — это потому, что психанула, или просто куда-то слишком сильно спешила? Куда-то, или к кому-то?

Окинул её тяжёлым изучающим взглядом, и она как-то слишком уж взволнованно подобралась. А у меня аж за ушами защемило при мысли, что…

Спокойно, Магницкий. Это паранойя и недотрах. Ты это уже проходил, и тогда слежка показала, что нет у неё никакого любовника.

…Да, но и в нашей спальне я ещё ни разу не находил спящего в одних трусах мужика!

Но это не мужик — это братан! И этим всё сказано! Чёрт…

Отвернулся к окну, молча разглядывая ползущие вверх по течению баржи. Маринка, зараза, какого же хрена ты со мной делаешь?

Так хотелось бы по-простому положить руки ей на плечи, помять, расслабляя, расслабить, возбуждая… Смахнуть бумаги со стола, усадить на него Маринку и, закинув чёртовы шпильки себе на плечи, перевести переговоры в горизонтальную плоскость… Но я лишь вздохнул, и перешёл наконец к делу — к альтернативным вариантам размещения «Птиц»

И получил такую обратку в лоб, что в глазах потемнело от злости. Оказывается, мы прошлое! Ну то есть, нас как бы нет. Нет будущего, нет смысла рвать задницу, спасая тени самих себя.

Я, наверное, погорячился, фактически поставив вопрос ребром — или мы вместе, или никак, но уж как вышло, чего теперь. Вылетал из кабинета едва сдерживая бешенство, а Маринка даже не соизволила подняться из-за стола. Ну а смысл? Если мы для неё — прошлое?

Утопив педаль газа, вызванивал тренера по боям. Надо было срочно спустить пар — набить кому-нибудь морду или отхватить самому, но так и не дозвонился. Тогда просто заехал в зал и с остервенением помолотил грушу. За этим занятием меня и застал Толик, доложив, что мотали девчонку по городу всю ночь и всё утро, и точно уже можно сказать, что нет за ней никакого хвоста.

— Сейчас на хате сидит.

— Понимает, что может свободно валить на все четыре? — утирая льющий по вискам пот, прижал я телефон плечом к уху.

— А то! Но она только сходила в магазинчик под домом, купила себе три Дошираковских бичпакета и вернулась на хату. И главное, когда в подъезд обратно заходила, повернулась и средний палец показала, как будто подозревает, что её пасут, но срать на это хотела. Охреневшая в край. Может, ментам её сдать? Если у неё реально есть крыша — они же начнут её вытаскивать, а мы просто посмотрим, кто такие.

— Так и сделаем. Только сначала я хочу с ней поговорить. Не предупреждайте.

Когда вошёл в квартиру — маленькую однушку в «сталинке» на краю района, девчонка была в ду?ше. Сел в кресло, откинув голову прикрыл глаза.

Мы — это прошлое… Ну надо же! Вот и прорвало Несмеяну. Но почему именно сейчас? Не потому ли, что Кир нарисовался — весь из себя такой звёздный мачо? Перфоратор, твою мать.

Чёрт, ну что за бред?!

Тряхнул головой, растирая лицо ладонями. Прям хоть езжай обратно в Центр и окончательно расставляй все точки. Сколько можно-то уже за нерв тянуть? Сколько можно?!

— Ой…

Открыл глаза. На пороге, прижимая к груди полотенце, стояла девчонка. Волосы мокрые, на плечах россыпь капель. Полотенце такое маленькое, что едва прикрывает задницу и едва-едва соединяется спереди — почти без захлёста. Девчонка смущённо прикусила губу и залилась краской, я отвел взгляд. Неловко получилось… Но только открыл рот, чтобы сообщить, что, пожалуй, подожду на кухне, как его уже открыла дерзкая:

— Выйди, я оденусь!

От её приказного тона у меня чуть пар из ушей не пошёл. Окинул её наглым, изучающим взглядом.

— Тебе надо, ты и выйди.

Она обхватила себя руками, и я невольно отметил, как опасно задралось полотенце спереди. Ещё пару сантиметров и…

— Что, так сложно?

— Нет. Но это моя территория, и я здесь решаю, кто куда пойдёт. Захочу — вообще в подъезде одеваться будешь. Или даже на улице. Выбирай.

Она раздражённо засопела и вдруг скинула полотенце.

— Ну и ладно. Смотри сколько влезет!

И я смотрел, потому что отвести взгляд — равносильно тому, что спасовать.

Девочка была ладненькая: молодое, сочное тело, ноги от ушей, упругая грудь с тёмными, сжавшимися в шоколадные горошины сосками. Плоский живот, выбритый в узкую дорожку лобок, пухлые, чуть приоткрытые губки с застенчивым бутончиком клитора…

Перекинул взгляд на большую татуировку розы на её плече, лишь бы не пялиться, с трудом сдержался от того, чтобы сменить позу с вальяжно-расслабленной на «нога-на-ногу».

— Нравлюсь? — хмыкнула она.

— Голая баба — это банально.

— Ага. Оно и видно.