Повести
Шрифт:
В город вернулись следующей ночью. Подписали акт в трёх экземплярах, золото взвесили вместе с кварцем.
Влас положил его в сейф, замкнул и опломбировал. Велел Ковалёву позвать Галабарова, который и жил в конторе, чтобы не тратиться на квартиру.
— Будешь недельку спать в моём кабинете, — обратился к нему Петров, — открывать только на мой голос. В сейфе лежит золото. Много золота, понял? И никому ни слова!
— Мы должны всё золото сдать в ЗПК комбината!
— Задание получил — выполняй! Всё, мы пошли.
Они вышли на улицу. Мелкий снежок порошил в свете фонарей, в домах светились
Руки засунуты глубоко в карманы пальто, грудь нараспашку, усталое лицо казалось бледным и старым. У подъезда управления комбината на гранитном постаменте мёрз одинокий Серго Орджоникидзе. Снег укрыл его голову, усы, плечи.
Влас резко остановился, глянул, легко взбежал по ступеням и тщательно почистил бюст.
14
Вернувшись из Алдана, в один из вечеров Ковалёв, вынося на помойку ведро с мусором, столкнулся впотьмах с Сиротиным, остановились. Поздоровались. Ковалёв прикурил сигарету, и свет спички выхватил из темноты хмурое лицо бывшего начальника.
— Читал, читал, Семён Иванович, в республиканской газете о твоих успехах. Хорошее золото попалось? Как называется место?
— Золото обыкновенное. Работали неплохо, вот и попали в передовики. Месторождение Орондокит, не слышали?
— Орондокит? Ну, как же, батенька! Россыпь стоящая!
— Россыпь-то стоящая, да надорвёшься брать. Двенадцать метров вскрыши и плывуны.
— Сколько намыли?
— Не могу сказать. Вы же прекрасно знаете, о золоте болтать не положено.
— Ну мне-то скажи. Наши геологи там работали. Интересно знать, подтвердились ли данные разведки?
— Подтвердились. А кто составлял отчёт, не помните?
— Я составлял.
— Вы?! Не может быть…
— Я начальником партии был.
— А вы план россыпи помните?
— В деталях помню. Это был мой первый самостоятельный отчёт.
— Интересно, почему вы сместили двадцать девятую и тридцатую шурфовые линии?
— Этого не припомню, наверное, были объективные причины.
— В низинку не захотели лезть, в болото. По сухим гривкам легче вести проходку, вода не мешает. Так?
— Может быть, и так. Вести в болоте проходку очень трудно. У нас был твёрдый план на объёмы и отчётность.
— Но вы же геолог и знали, что рассыпь на этом месторождении тянется по лощинам. Террасных отложений там почти нет. Вы, значит, сознательно пошли на это… Ведь это, как я понимаю, должностное преступление, а?
— Зачем так сурово! Ты же намыл два плана, — значит, хорошо мы разведали.
— По основной долине неплохо. Но, откуда в неё золото натащило?
— От нас фантазий не требовали. Требовали прирост запасов. А что, между этими линиями нашли золото?
— Нашли. Береговую россыпь с признаками коренного.
— Коренного?! Не может быть! Какая мощность, запасы?
— Председатель артели сказал, что изюмину месторождения откопали.
— Даже не верю в это. Разве у вас в артели есть партия эксплуатационной разведки? Такого не бывает… — Есть капразведка. Начальник партии Кондрат Фомич.
— Не слышал про такого геолога.
— Он не геолог, он рудознавец.
Ковалёв присел к столу на
кухне, ещё переживая внезапную встречу с Сиротиным, ожидая, когда закипит чайник. Вошла соседка и подала письмо.— Забыла отдать сразу, как ты появился, извини. Месяц назад пришло, я забрала из ящика, чтобы дети не затаскала.
— Спасибо, — он схватил конверт и спешно разорвал.
"Мой милый, моё солнце, мой сильный и ласковый!
Куда ты опять пропал? Я не могу ни работать, ни жить в этом одиночестве. Завгар, всё же, проболтался, что нашёл нас на озере, и муж догадался, кого он видел на лавочке у дома моей подруги. Он полгода жил у какой-то вдовушки и страшно пил.
Мне жалко его, жалко детей, но больше всего — саму себя. Почему я тебя отпустила так быстро и легко? Я не успела насмотреться на тебя на всю оставшуюся жизнь. Такая тоска, если бы ты только знал!
Зачем ты приезжал, зачем напомнил прошлое и опять исчез? То сумасшествие на озере мне кажется сладким и кошмарным сном. Не могу от него избавиться. Я помню вкус арбуза, который мы разрезали в саксаульнике, помню трепещущий зной над Дуда-Кюлем.
Я, как волна, в тщётной надежде покорить упрямый берег, бьюсь и бьюсь о камни свершившегося. Я устала биться. Я хочу любить тебя и кормить! Я люблю тебя, мой пропащий геолог! Прости меня, бабу, потерявшую здравый рассудок. Но я не могу иначе, я хочу говорить с тобой и слушать тебя.
Неразумная! На что я надеюсь?! Ни на что…
Сём, даже если мы никогда-никогда не встретимся, не запрещай мне писать тебе письма. Я знаю, что ты не веришь в меня, ведь я тебе принесла столько зла, и если бы ты согласился жить со мной, я бы, наверное, перестала тебя любить, уважать, как человека.
Подлость прощать нельзя. Нельзя же бесконечно обманывать, надо когда-то остановиться и подумать. Хочу, чтобы тебе было счастливо и легко жить на земле, плюнь ты на прошлое, найди себе женщину и живи, как все, в покое в благополучии.
Всё, хватит излияний. Я буду тебе писать. Возможно, ещё надумаешь когда появиться, я опять изменю мужу, такая уж у меня натура. Будем трезво смотреть на вещи.
А все-таки я тебя люблю, дурачок! Сём! Напиши…
Таня".
Ковалёв ещё раз перечитал письмо, и хмель озера Дуда-Кюль ударил голову. В прихожей зазвонил колокольчик, на пороге опять стояла соседка, с любопытством смотрела на его горящее лицо.
— Семён Иванович, вам звонят из Алдана. Пойдёмте. Ждут.
Он потеряно зашёл в чужую квартиру, машинально взял трубку с журнального столика и приложил к уху.
— Алло! Семён?! — узнал за треском помех бас Петрова.
— Да, я. Слушаю вас.
— У тебя чемодан есть?
— Есть… — удивился такому вопросу Ковалёв.
— Укладывай в него вещи, послезавтра ты должен быть в Москве. Послезавтра!
— Зачем?
— Там встретимся, расскажу.
— Понял. Постараюсь быть.
— Опять постараюсь?! Я тебя жду в гостинице "Москва".
Москва встретила оттепелью и шумом. Ковалёв взял такси и долго ехал из Домодедова, ловя взглядом по обочинам северные родные берёзки. Расплатился с таксистом у гостиницы, узнал, где живёт Петров, и уверенно прошёл мимо останавливавшего его в дверях швейцара.