Правда выше солнца

Началось шествие.

Первым ехал Акрион, окружённый стражниками. Киликий и Горгий сопровождали его, держась чуть поодаль. Затем шагали жрецы: в ярких гиматиях, с ветвями лавра и оливы в руках. За жрецами следовала процессия канефор – самых прекрасных девушек со всех краёв Эллады. Канефоры размахивали лентами, несли корзины, полные жертвенного ячменя, которым позже осыплют алтари. Тем, кто был краше прочих красавиц (ну, или тем, чьи отцы были побогаче), доверили нести священный пеплос, сотканный для богини.

Канефор сопровождали юноши, победители состязаний, целую неделю соперничавшие за право участвовать в шествии. Лучший стрелок держал в руках золотой лук, лучший борец – стрелы с серебряными наконечниками, лучшему бегуну доверили нести усыпанную драгоценностями кифару, главное подношение Аполлону. Остальные шли, отягощённые бронзовыми подносами – с лепёшками и медовыми сотами, с виноградом и фруктами, с жареным мясом и рыбой. Особой заслугой считалось нести амфоры, полные священного масла и вина.

Замыкали шествие музыканты. Бряцали плектры по струнам кифар, звенели кимвалы, выводили мелодию трубы.

От зеленых парнасских круч,

От потоков Касталии

Полноводных, цветя красой

Утонченной, – иэ, Пеан! –

Славимый гимнами нашими,

Дай, по обычаю божьему,

Нам богатства и с нами будь,

О Спаситель! Иэ, Пеан!

Если бы сегодня справляли обычные Панафинеи, то шествие свернуло бы к Акрополю, где надлежало разделиться надвое. Женщинам полагалось пойти в Парфенон, облечь статую Афины в пеплос, сотканный канефорами, и припасть к алтарю богини, а мужчин ждал Фебион, где им предстояло возложить святые дары к ногам мраморного Аполлона и помолиться у алтарного камня богу-миротворцу. Затем, после отдыха, все вновь объединились бы и отправились на агору, чтобы повеселиться по полной – весь остаток дня и ночь напролёт.

Но сегодня был особенный праздник. Впервые за всю эллинскую историю Большие Панафинеи устроили в тот же год, что и Олимпиаду; то есть, вне очереди. И случилось это не в конце месяца гекатомбеона, а в боэдромионе. Так повелел молодой царь, в придачу пообещав горожанам небывалое и удивительное театральное зрелище. Да, нынешний праздник был особенным. И люди, зная об этом, прошли мимо арки Пропилей, дальше, вперёд и влево, за склон Акрополя.

Их путь лежал к театру Диониса.

Акрион ехал первым, и, первым спрыгнув с коня, принялся спускаться по ступеням театрона к передним рядам, где обычно сидела царская чета. Теперь и навсегда его место – здесь, среди зрителей. И всё же сегодня ему предстоит сыграть роль. По актёрским меркам, совсем простую и короткую.

«Не облажаемся, – думал он. Спина, как назло, жутко чесалась под новеньким хламисом, но Акрион продолжал гордо ступать по исхоженному мрамору, сохраняя вдохновенное выражение лица. – Не облажаемся. Не имеем права…»

По краям орхестры, сплошь усыпанной цветами и лавровыми листьями, застыли музыканты с инструментами наизготовку. Акрион сжал губы: ведь хотел вначале обставить всё серьёзно! Созвать ареопаг, советников, знатных горожан. Подробно и без спешки изложить суть грядущих перемен, обрисовать виды на будущее, представить доказательства тем, кто усомнится. И чтобы писцы вели протокол для грядущих поколений… Всё-таки готовится событие, которое случается один раз за вечность. Не шутка.

А Кадмил в ответ посмеялся.

«Им нужно представление, – сказал он, – уж ты-то лучше многих знаешь, чего стоит достойное зрелище. Если представление выйдет хорошим, они во всё поверят. И расскажут детям, а те – своим детям, и так далее. Мы положим начало отличному новому мифу. А если устроим, как ты хотел, то что будут пересказывать детям? Протоколы писцов?»

Акрион дал знак. На орхестре заиграли. Те музыканты, которые шли за процессией, подхватили мелодию, и музыка заполнила огромную чашу театра. Люди рассаживались по местам, переговаривались, хохотали. Кто-то пел, подтягивая за кифаредами. Кто-то, как водится, успел напиться и кричал «Эвое!» Словом, кругом стоял весёлый гомон, обычный для театра перед самым спектаклем.

Юноши обходили кругом орхестры, оставляя на краю подносы и амфоры. По пятам за юношами следовали канефоры, рассыпая жертвенное зерно, бросая поверх даров живые цикламены и майоран – подношение Гермесу.

Акрион обвёл взглядом зрительские ряды. Нашёл Федру: та махала рукой из-под навеса, устроенного в центре театрона, неслышно восклицая что-то в общем гаме. Киликий сидел рядом с нею, ближе к проходу. Старому актёру сегодня тоже предстояло сыграть роль, маленькую, но очень важную. Акрион нервно, через силу улыбнулся родителям. Жаль, что рядом с ними не было Эвники, которая теперь жила в Спарте с мужем, эфором Клеоменом. Впрочем, она увидит всё своими глазами, когда придёт черёд. Когда представление доберется до спартанских городов.

И, как обычно, думая об одной сестре, он вспомнил о другой. Что бы сказала сейчас Фимения?..

Афиняне занимали места; удивительно, как мало потребовалось времени такой массе народа, чтобы заполнить скамьи. Те, кто не уместились на ступенях, рассаживались на склонах холма, а народ со стороны Дромоса всё прибывал и прибывал.

Солнце поднималось, становилось жарко. Горгий и солдаты стояли рядом, оглядывали толпу.

Наконец, в ухе зашуршала волшебная горошина.

– Ну, все готовы? – спросил голос Кадмила.

Акрион надавил пальцем на передатчик, чтобы лучше слышать.

– Почти, – ответил он тихо. – Ещё четверть часа выждем для верности.

– Да сколько можно, – заворчал Кадмил. – Тут такое пекло, что у меня яйца вот-вот сварятся. Ступай уже на орхестру. Скажи пару слов, завладей вниманием. Пусть проникнутся, почувствуют мгновение…

Сердце заспешило, голова стала лёгкой и горячей. «Уже пора! Начинается!»

– Иду, – проронил Акрион. И, стараясь говорить деловито и буднично, прибавил: – Переключи мой сигнал на усилители.

Послышалось несколько щелчков.

– Готово, – Кадмил перевёл дух и сделал громкий, явственный глоток. – Ух, хорошо! Давай, выступай, первейший из граждан.

Акрион встретил взгляд Горгия. Кивнул. Горгий отдал солдатам команду, и те расступились, открывая дорогу.

Вновь на орхестре, как в былые времена…

Акрион легко вскочил на деревянный помост. Прошёл к середине, ступая по щиколотку в цветах и лавровых листьях. «Без маски, – мелькнула мысль. – Будто тогда, перед лудиями в школе…» Он развернулся, окинул взглядом огромное человеческое сборище, а затем, не давая самому себе опомниться и оробеть, воскликнул: