Правда
Шрифт:
Он начал осторожно открывать дверь, но кто-то распахнул ее настежь.
– Вы абсолютно, абсолютно… неблагодарный человек!
Неприятно слышать такое в свой адрес, особенно из уст юной девушки. Простое слово «неблагодарный» она произнесла таким тоном, каким господин Тюльпан говорил что-нибудь вроде «ятский».
Уильям уже встречал Сахариссу Резник, обычно когда она помогала своему дедушке в его крошечной мастерской. Он почти никогда не обращал на нее внимания. Она не была особенно привлекательной, но и особенно страшненькой тоже не была. А была она просто девушкой в фартуке, которая все время изящно двигалась на заднем плане, занимаясь то уборкой, то
Теперь Уильям видел ее гораздо четче – в основном потому, что Сахарисса приближалась к нему, – и с легким головокружением, обычным для людей, убежденных, что они сейчас умрут, осознал, что она довольно красива с точки зрения нескольких столетий. Идеалы красоты с годами меняются, и двести лет назад при виде Сахариссы великий художник Каравати перекусил бы свою кисть пополам; триста лет назад скульптор Мове, бросив один лишь взгляд на ее подбородок, уронил бы себе на ногу резец; тысячу лет назад эфебские поэты согласились бы, что один ее нос способен отправить в путь не меньше сорока кораблей. И еще у нее были замечательные средневековые уши.
А вот рука у нее была вполне современной и влепила Уильяму болезненную пощечину.
– Эти двадцать долларов в месяц – почти все, что у нас было!
– Прости? Что?
– Ну да, он работает не слишком быстро, но в свое время он был одним из лучших граверов города!
– О… да. Э-э-э… – Неожиданно Уильяма захлестнула волна вины перед господином Резником.
– И вы их у нас отобрали не задумываясь!
– Я не хотел! Гномы просто… все просто случилось само собой!
– Вы на них работаете?
– Вроде как… С ними… – промямлил Уильям.
– А нам, видимо, остается умирать от голода?
Сахарисса стояла перед ним, задыхаясь. На ее теле были и другие прекрасно вылепленные детали, которые никогда не выходили из моды и чувствовали себя как дома в любом столетии. Она явно считала, что строгие старомодные платья сглаживают производимый ими эффект. Она ошибалась.
– Послушай, мне от них не отвернуться, – сказал Уильям, пытаясь не пялиться. – В смысле, от гномов, и не отвертеться. Лорд Витинари очень… четко выразился по этому поводу. И все вдруг так перепуталось…
– Вы понимаете, что Гильдия Граверов будет вне себя от ярости? – спросила Сахарисса.
– Ну… да. – Неожиданная идея встряхнула Уильяма сильнее, чем пощечина Сахариссы. – Это довод. А ты не хочешь, э, официально выразить эту точку зрения? Ну, знаешь: «“Мы вне себя от ярости”, – говорит представитель… то есть представительница Гильдии Граверов».
– Зачем? – подозрительно спросила Сахарисса.
– Мне очень нужно что-нибудь написать в следующий выпуск, – в отчаянии объяснил Уильям. – Послушай, ты не можешь мне помочь? Я могу платить тебе… двадцать пенсов за новость, а мне их нужно не меньше пяти в день.
Сахарисса открыла рот для гневного ответа, но тут в дело вмешалась математика.
– Доллар в день? – спросила она.
– Больше, если заметки будут длинными и хорошими, – выпалил Уильям.
– Для этих ваших писем?
– Да.
– За доллар?
– Да.
Она смерила его недоверчивым взглядом.
– Но вы же не можете себе этого позволить? Я думала, вы сами получаете
всего тридцать долларов. Вы дедушке рассказывали.– Все слегка поменялось. Я, честно говоря, сам еще до конца не осознал.
Сахарисса все еще глядела на него с сомнением, но присущий всем жителям Анк-Морпорка интерес к маячащему в далеком будущем доллару постепенно брал над ней верх.
– До меня, бывает, доходят слухи, – начала она. – И… что ж, запись новостей? Полагаю, это приличная работа для дамы, так ведь? Практически культурная.
– Э… да, что-то вроде.
– Я не хотела бы заниматься чем-то… неподобающим.
– О, я уверен, что это подобающее занятие.
– А Гильдия ведь не станет против этого протестовать, так? Вы, в конце концов, занимаетесь этим уже несколько лет…
– Послушай, я – это просто я, – сказал Уильям. – Если Гильдия будет выражать протест, ей придется разбираться с патрицием.
– Ну… хорошо… если вы уверены, что это приемлемая работа для молодой дамы…
– Тогда приходи завтра в печатню, – сказал Уильям. – Думаю, мы сможем составить еще один новостной листок за несколько дней.
Бальный зал все еще сохранял былую ало-золотую роскошь, но погрузился в затхлую полутьму, в которой укрытые тканью канделябры походили на призраков. Огонь стоявших в центре свечей неярко отражался в зеркалах на стенах; когда-то эти зеркала, должно быть, добавляли залу блеска, но со временем покрылись какими-то странными пятнами, и теперь отражения свечей были словно тусклое подводное сияние, проглядывающее сквозь лес из водорослей.
Господин Штырь прошел уже половину зала, когда понял, что слышит только свои шаги. Господин Тюльпан свернул куда-то во мрак и теперь стягивал покрывало с чего-то стоявшего у стены.
– Да чтоб меня… – сказал он. – Это же, ять, настоящее сокровище! Я так и подумкал! Подлинный, ять, Инталио Эрнесто. Видишь, какое перламутровое покрытие?
– Господин Тюльпан, сейчас не время…
– Он всего шесть таких изготовил. О нет, они его, ять, даже не настраивали!
– Проклятье, мы же вроде как профессионалы…
– Возможно, ваш… коллега захочет получить его в подарок? – осведомился голос из центра зала.
Кольцо свечей окружала полудюжина кресел. Они были старомодными, и спинки у них выгибались назад и вверх, образуя крутые кожаные арки, которые, предположительно, должны были защищать от сквозняков, но теперь еще и укрывали тех, кто в этих креслах сидел, глубокой тенью.
Господин Штырь здесь уже бывал. И еще в прошлый раз проникся уважением к тому, как тут все устроили. Те, кто находился в круге свечей, не могли разглядеть тех, кто сидел в креслах, и в то же самое время находились на виду.
Теперь же ему пришло в голову, что такая расстановка кресел означает еще и то, что сидящие в них не видят друг друга.
Господин Штырь был крысой. Его вполне устраивала такая характеристика. У крыс множество достоинств. И эта расстановка была придумана кем-то, мыслившим в точности как он.
Одно из кресел сказало:
– Возможно, ваш друг Нарцисс…
– Тюльпан, – поправил господин Штырь.
– Возможно, ваш друг, господин Тюльпан, захочет получить клавесин в качестве части вознаграждения? – спросило кресло.