Право первой ночи

Я начала отползать от него, задом, задом, не поднимая глаз, сползла с кровати, мысленно бормоча: «Не смотри, не смотри».

Посмотрела.

Да так и села, где стояла. Потом вскочила и, не веря глазам, стала разглядывать того, кто развалился на кровати. Потому что это был не барин! То есть, наверное, тоже барин, да не наш. Пусть я нашего в лицо никогда не видела, но то, что он старый - знали все. Ладно бы крепкий или не пах стариком - всякое бывает, но то, что передо мной лежал молодой мужик - тут уж ошибки быть не могло.

И что всё это значит? Кто он такой вообще, и почему появился здесь вместо барина? А ведь он удивился моему девству - что же я, глупая, не задумалась тогда?

Ага, как же, задумалась! Я в тот момент вообще мало что соображала, а потом и вовсе забыла про его удивление. А тут вспомнилось всё сразу. Слова Тит Спиридоныча: «Гость у Афанасия Еремеича, дорогой гость». Вот этот гость сейчас в кровати-то и лежит. И как он сказал тогда: «Какой чудесный подарок». Я ж подумала, что он подарком меня назвал, потому, что ему девство моё достанется. А получается, барин наш гостю своему меня и подарил, то есть, право первой ночи отдал. Гость-то дорогой, да и сам барин хворый да немощный, не жалко и отдать.

Я стояла в растерянности, не понимая, что чувствую. С одной стороны - обидно. Мало того, что меня маманька с батей вместо Лушки под барина подложили, так и сам барин передарил, словно вещь. А с другой... Вспомнила губы жаркие, руки неутомимые, как стонала под ним, как в удовольствии утонула. И шёпот его: «Маленькая моя, хорошая. Чудо чудное». Неужто старый барин был бы лучше? Да никогда!

Склонившись над кроватью, я рассматривала того, кто лежал на ней. Красавец - первая мысль. Чёрные кудри падали на лоб, брови вразлёт, нос прямой, не картошкой, как у мужиков наших, под носом - усы, аккуратные, небольшие, и такие же бачки - до середины щёк, лишь подчёркивали красоту лица. Само лицо не широкое, а вот подбородок упрямый, с ямочкой, которую мне тут же захотелось потрогать. Я даже руку протянула, но тут же отдёрнула. А потом залюбовалась пухлой нижней губой, такой удивительно мягкой на суровом, мужественном лице. Как эти губы меня целовали! Жаль, что никогда такое больше не повторится. Гость приехал, гость уедет, возможно, никогда и не вернётся. И уж точно, мы с ним никогда больше не встретимся.

Вздохнула, отошла от кровати, чтобы не поддаться искушению - залезть, разбудить, предложить продолжить. Нельзя! Нужно возвращаться.

Быстро натянув нижнюю рубашку, вышитую рубаху и сарафан, подхватила лапти с онучами, бросила последний взгляд на раскинувшегося на постели барина, а потом на цыпочках выскользнула из комнаты, а потом и из дома. Деревенская привычка не запирать двери оказалась свойственна и барам тоже, так что я легко покинула усадьбу и подошла к возку, на котором дремал староста.

И тут сообразила, что возвращаюсь домой без подарка. Наш-то барин сразу девок одаривал, а этот... Может, утром бы что подарил, а может, и не знал о таком обычае. Да и ладно, всё равно б отобрали и Лушке отдали, чтоб перед бабами похвастаться могла. И что теперь делать? Рассказать правду? Нет, не могу. Даже Варьке не скажу. Моя тайна, только моя!

Наклонилась, подобрала с земли камушек, зажала в кулаке. Потом начала тормошить старосту:

– Дядь Епифан, дядь Епифан, поехали домой.

– А? Что? Уже? Охтиньки, да сейчас же утро! Чего так долго-то?

– Уснула, - честно ответила я.

– Вона как?.. Ну да ладно, поехали, чего уж...

Когда мы проезжали по мосту над небольшой, но быстрой речушкой Мартынкой, я попросила старосту придержать кобылу. Потом подошла к краю моста, посмотрела в сложенную ковшиком ладошку с камушком, вздохнула и со словами: «Всё рано Лушка отберёт», зашвырнула камень далеко в реку. После чего прошагала к возку и, гордо задрав подбородок, села рядом с дядей Епифаном. Ругай, мол, транжиру.

К моему удивлению, ругать он не стал, хмыкнул и покачал головой.

– Ну и правильно сделала. Хватит того, что тебе из-за сестры вынести пришлось, так ещё и одаривать её? Молодец, Фроська, так и надо. А с батей твоим я ещё поговорю. Я его, как кума уважил, просьбу выполнил. Да только не дело это - одно дитё любить, а другое... Э-эх, жизня...

И он дёрнул за вожжи, заставляя кобылку прибавить шаг. На условленном месте Лушка нас, конечно, не ждала. Добравшись огородами до нашей баньки, я растолкала дрыхнувшую сестру, с удовольствием плеснув ей в лицо холодной воды, после чего отправила к ожидающему старосте, чтобы тот отвёз её в дом мужа, на глазах у всех, кто в такое время не спал и мог увидеть её возвращение. Сама быстро подмылась холодной водой, смыв с бёдер свою кровь и семя барина, схватила с тарелки недоеденный Лушкой кусок хлеба и, жуя его, отправилась в коровник - скотина ждать не будет, ей на мою сегодняшнюю ночь с барином плевать.

К своему удивлению, там я обнаружила Парашку, которая доила нашу Зорьку. Взглянув на меня с сочувствием, сестра сказала:

– Я сегодня сама скотину покормлю, иди спать.

И я пошла. Продрыхла до обеда, и никто мне даже слова не сказал. Я тоже молчала, встав, взялась за свои привычные дела, словно ничего и не случилось. К вечеру, когда встречала корову с пастбища, подошла Варюха и, оглянувшись, не подслушивает ли кто, спросила:

– Ну? Как?

– Да всё так, как ты и рассказывала, - равнодушно дёрнув плечом, ответила я.
– Пожамкал, поелозил, да и сдулся. Ничего особенного.

– Вот и хорошо, - обрадовалась подруга.
– Хотя я надеялась, что он и этого не сможет, отпустит тебя, батя говорит, болеет барин сильно в последнее время. Значит, всё же смог. Ну, хоть быстро закончилось всё, и то хлеб.

– Очень быстро, - покивала я, вспоминая своего барина, как долго он двигался во мне, дожидаясь, чтобы и я удовольствие получила. Но этого никто никогда не узнает. А он, наверное, и уехал уже. И забыл своё «маленькое чудо чудное», у такого красивого барина, наверное, баб-то не счесть.

Назавтра заявилась Лушка, требовать свою награду. Свою, ага! Я посоветовала ей поискать на дне Мартынки, может, повезёт. Лушка развизжалась, попыталась привычно вцепиться мне в волосы, но, к моему удивлению, была остановлена батей. Причём за ухо. Я думала, что маманька вступится за свою любимицу, но она лишь сухо сказала:

– Иди в дом мужа, Лукерья, сестра тебе ничего не должна.

Прямо даже и не знала, что и подумать на такое. Может, дядя Епифан всё же поговорил с батей, а может, родителям всё же стало стыдно из-за того, что они сделали? Я решила ничего не спрашивать, а просто жить дальше.

Без Лушки в доме стало легче, я даже не осознавала, как часто она задирала меня, подставляя под наказание. Я продолжала выполнять свои привычные обязанности, и жизнь потекла дальше, по накатанной. Дни были заняты заботами о скотине и огороде, вечера - посиделками на завалинке или прогулками за околицу, где молодёжь разбивалась на парочки, а я привычно держалась в сторонке. Если удавалось - встречалась с Варюхой, мы болтали о том, о сём, дружно готовя приданное будущему малышу.

Изредка забегала Лушка, поплакаться на свекруху. Которая её и корову-то доить заставляет, и свиней кормить, и навоз за ними чистить, а ещё огород полоть, щи варить, полы мыть... Словом всё то, что дома у нас делала я, да теперь ещё Парашка стала мне помогать. А Лушка всегда что попроще выбирала - кур покормить, яйца собрать, прясть да вышивать, в общем, особо не надрывалась. Но маманька не сильно-то ей сочувствовала, а батя сказал как-то: