Праздник навсегда!

Я стал снимать обувь, чтобы преодолеть брод босыми ногами, старца же я намеревался перенести на себе. Но Арсений улыбнулся и сказал:

— Нечто я сам не перейду?

— Так ноги же намочите, — переубеждал я его и в то же время понимал, что они у него в его сандалетах и так мокрые.

— Держись за посох, — скомандовал старец, и мы перешли на другой берег.

Ледяная вода обожгла конечности, я присел на скамеечку, которая была здесь, и стал растирать наружной частью брюк застывшие ноги.

— Костерчик сейчас, я мигом разожгу и согреемся.

Арсений стоял у часовни и трогал камни руками:

— Владимир, они теплые, живые, — произнес он.

— О-о, как мы нашли их — это целая история, — отозвался я. — Фундамент заливали, набирая мелких камней из реки, а вот на стены нужны были большие камни. Все обыскали в округе — ничего не нашли. И вот однажды пришел мой помощник сюда как-то один, поднялся вон на тот склон, — я указал на отлогое место выше часовни. — И сам не зная почему, стал тыкать землю ломом, который с собой захватил на всякий случай. И вот — чудо, под землей оказался целый склад нужных нам камней, будто кто-то специально припас их, сверху присыпав землей.

Я подошел близко к старику и погладил камни, приговаривая:

— Так и выросли наши стены.

Потом я взял бутылку и пошел за часовню к источнику «Утоли моя печали» и, набрав в воды, предложил: — Отведайте, дедушка, водицы святой.

Арсений с благоговением умылся и отпил воды прямо из горлышка бутылки.

— Вот уж небесная благодать в водице этой. Иерусалимская вода, истинно тебе говорю!

Потом мы зашли в часовню, и я зажег свечу, прихваченную с собой из дома. Внутри было сыро, иконки, по краям обгрызенные земляными мышами, которые забирались под крышу, смотрели на нас с каким-то особенным теплом и лаской, будто сетовали, что не так часто приходят сюда помолиться. Арсений вдруг запел: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава Тебе!». Его приятный голос гулко отдавался под куполом, я смотрел на колеблющийся огонек, и в сердце вливалась небесная, несказанная радость. Сырость, холод и наши недавние приключения ушли куда-то и спрятались за горами, а осталась только эта рождественская ночь, молитвенное пение Арсения и любовь, разливающаяся на весь мир.

После молитвы мне удалось быстро разжечь огонь. Собрав сухих веток и сложив их шалашиком, я поджег кусок рубероида, который валялся около часовни, — остаток от внутренней части крыши. Он-то, этот кусок, и был большим подспорьем в разжигании огня, ибо смола, из которой он сделан, хорошо горела. Пока был маленький огонек под ветками, я ходил собирал еще и накладывал сверху. Вначале из очага, который сложен в двух шагах от входа в часовню, шел густой дым, вертикально уходящий ввысь, но потом появилось пламя и радостно осветило наши уставшие лица.

Арсений сидел на стволе упавшего дерева около костра. Лицо его было красным и блаженным. Я достал припасенную булку хлеба и, разломав ее на куски, нанизал на предварительно приготовленные палочки. Потом жарил на открытом огне хлеб — это было наше фирменное блюдо. Мы с удовольствием жевали горячий поджаристый хлеб, слегка подгорелый, и запивали ледяной иерусалимской водой, как говорил старец.

Как приятно сидеть у костра! Хотелось, чтобы это продолжалось вечность. Безмятежность и покой обнимали нас, а огонь в глухом лесу под ясными звездами создавал уют и ощущение защищенности.

Закончив трапезу, Арсений посмотрел на меня как-то по-особенному, если можно, конечно, сказать «посмотрел». Затем из-под полы он вынул клубок, тот самый, который сплетал он будучи больным, и сказал:

— Вот и все, мил человек, кончилась наша встреча. Спасибо тебе за все! За твою заботу и доброе сердце. Отблагодарить мне тебя нечем, но вот дам я тебе это, — и он протянул мне клубок нитей, я механически принял странный подарок.

— Как это, кончилось? — опомнился я. — Куда это вы собрались? Что же это, дедушка?

— Так надо, мил человек. Ты позаботился обо мне, теперь Господь обо мне печься будет.

— Да что же вы это надумали? — кровь прилила к моей голове, и сердце беспокойно застучало, отдаваясь в висках.

— Прости старика, если что не так.

Я хотел продолжить свое недоумение, но старик остановил меня жестом:

— Послушай меня, мил друг Владимир, у нас мало времени, не прерывай меня. Клубок, который у тебя в руках — считай, что волшебный, это узелковая книга, каждый узелок имеет свой смысл. Будешь постепенно разматывать клубок и будешь как бы идти по нему в небесное, считай, что как в сказке. Только сказка откроется тогда, когда каждый узел, навязанный на главную нить, сумеешь разгадать, раскрыть. Раскручивай нить постепенно и понимай узелок за узелком.

— Да как же я разгадаю? — изумленно произнес я, глядя на то, что было у меня в руках.

— В этой книге-клубке записана мудрость, собранная мною от Рождества Христова до наших дней. Это книга-послание всем людям земли, вступающим в третье тысячелетие. Ты раскроешь эти узелковые записи и расскажешь всему миру, чтобы каждый человек мог по этим узелкам добраться к Богу, свету и любви. Напишешь обо всем, что произошло с нами. Твоя книга разойдется по всему свету и ее прочитают сонмы людей. Это дело — мое тебе напутствие.

— Да как же я разберусь в этих узелках? — вопрошал я.

— Стучись — Господь вразумит тебя, истина на поверхности, но открывается любящему сердцу, которое раздает свою любовь, как солнце свет изливает.

— Ведь нужно знать хотя бы азбуку этих узлов!

— Верно, мил человек, — улыбнулся хитро Арсений. — Азбуку будешь познавать, когда будешь писать свою книгу — в. ней-то и придет к тебе понимание узелков. Через нее исполнятся все твои самые светлые и добрые мечтания, мил человек.

По правде говоря, весь этот разговор ввел меня в такое недоумение, что я никак не мог собраться с мыслями, ибо обстоятельства приняли столь неожиданно резкий поворот.

Вдруг Ассоль залаяла, мы вздрогнули от неожиданности. Ее голос отозвался эхом в горах. Она подскочила и устремила свой взор на дорогу, которая проходила по полянам.

Арсений решительно встал:

— Пора! Давай прощаться, мил человек, Владимир.

— Да как же?

Мы крепко обнялись, и я чувствовал под плащом сухощавое, твердое тело Арсения — человека, без которого я уже не мыслил своей жизни, который мне стал больше чем родным. Слезы навернулись на глаза, и я произнес:

— Как же я без вас буду?

— Ничего-ничего, мил человек, я тоже к тебе привязался, но Господь все решает — а мы исполняем. Так надо. Все будет хорошо, главное, веруй — и вера спасет тебя.

Старец вырвался из моих рук и решительно направился в сторону дороги, куда посылала свой неистовый лай Ассоль. Смахнув слезинки, я увидел, что по дороге в лунном сиянии спокойно и медленно шествуют олень и олениха! Вот Арсений догнал их и пошел за удивительными зверями, Бог весть откуда появившимися. Потом он повернулся в мою сторону и махнул рукой.