Преданная

Я чувствовала, что он меня хочет. Слова о том, что готов разложить на столе, были грубыми, но во мне отозвались дрожью нетерпения.

Ей богу, случись между нами секс, на душе было бы лучше, чем сползать со стола, поправлять одежду и доигрывать блядское кокетство. Вытирать с губ нашу с ним слюну. Без спешки поправлять волосы. Прощаться до понедельника и уходить, повиливая бедрами.

Только Тарнавский не знает, что покинув его кабинет и свою приемную, я закрылась в туалете и долго-долго пыталась отдышаться, сидя на крышке унитаза.

Вся успела пропахнуть им. Продолжала чувствовать прикосновения там, где их уже нет.

Могла бы шутить – пошутила бы, что рано или поздно разорюсь на такси, но домой возвращалась снова на нем, потому что ноги держать отказались.

Могла бы шутить острее – сказала бы, что трахнувший мой рот своим языком Тарнавский мог бы проявить джентльменство и хотя бы завезти. Но… Я влюблена не в джентльмена. И то ли предаю, то ли спасаю тоже не его.

Садясь в машину – не оглядывалась. Если бы еще получалось раз за разом не возвращаться мыслями к случившемуся – вообще гордилась бы собой, но с этим крупные проблемы.

Вроде как удачная личная многоходовка с флешкой совершенно не радует. Я рискую собой, спасаю его, а он… Приехал работать.

Придурок.

Желание психануть и уволиться обретает все более рациональные черты, хотя я и понимаю, что рационального-то в нем мало, я просто подыгрываю своим эмоциям.

В понедельник мы делаем вид, что ничего не было. Вроде бы уже привычно, но меня это ранит по-живому. Тарнавскому… Да похуй ему.

Смотрю в спину, за которой шлейфом развивается судейская мантия, жадно, как настоящая слабачка, вдыхаю будоражащий запах и не могу поверить, что нас связывает столько… Дерьма.

Возле зала судебных заседаний уже ждут стороны. Тарнавский хмуро кивает в ответ на приветствия, проходит немного дальше, чтобы принять какой-то звонок. А я тем временем открываю дверь, захожу, плюхай на стол материалы и включаю компьютер.

Готовлю зал к заседанию, стараясь уложиться в несколько минут. Зову стороны. Рассаживаемся.

Пытаюсь сконцентрироваться на работе.

Это далеко не первое мое заседание. Поначалу я, конечно, знатно нервничала. Боялась налажать. Раз за разом перечитывала сама и переспрашивала у Марка, что и в каком порядке обязан делать секретарь.

Ответственности добавляла богатая фантазия, благодаря которой в голове рисовались ужасные сценарии, как я подставляю Тарнавского на какой-то мелочи и из-за моего косяка все подряд оспаривают его решения в апелляции. Выигрывают. Он меня грохает. Закапывает в лесу. Об этом узнает Смолин…

Ладно, занесло.

Тем более, этот страх почти прошел. Обычной работы я не боюсь. Жаль, что моя работа преимущественно с какой стороны ни глянь — необычная.

– Всем встать, суд идет.

Произношу и вместе с остальными присутствующими отодвигаю стул, поднимаясь.

Уже работая в реальном суде, узнала, что здесь многие вещи происходят не так красиво, как в фильмах и тематических передачах. Дела иногда рассматриваются прямо в кабинете, а не в красивом зале. Далеко не всегда звук судебного заседания – это стук молоточка. Судьи не обязаны пользоваться специальной дверью, которая вроде как ведет в комнату совещаний. В нашем случае, к примеру, она давно забита, потому что с той стороны – кабинет Петровича.

В общем, зря я очаровывалась. И судьей. И его работой. Зря верила в лучшее. Зря надеялась…

Тарнавский проходит мимо за моей спиной. Мантия щекочет голые икры. Я прерывисто вздыхаю. Ловлю щекой быстрый взгляд, но в ответ не смотрю. Не хочу.

Он садится – мы тоже.

Начинаем рассмотрение. Сегодня у нас с Вячеславом Евгеньевичем подготовительное в новом деле. Оно будет длиться не дольше пятнадцати минут и от меня почти ничего не требуется. Впрочем, как всегда. Тарнавский ведет сам – разъясняет сторонам права, изучает полномочия представителей, зачитывает шаблонный процессуальный текст.

Все катится настолько стандартно, что я даже толком не отвлекаюсь от экрана с раскрытым протоколом.

Стараюсь усмирить волнение, которое вызывает звук его голоса.

Это сложно. То и дело бросает в жар. Я все еще помню руки. Помню губы.

Мне становится душно от осознания, какой он меня видел. Потом холодно и липко из-за того, что так просто отказался.

Умышленно или нет – Тарнавский болезненно задел мою самооценку.

Может быть наказал так за то, что отказалась, когда предложил он. Может быть не поверил. Хотя… Я же чувствовала. Я не обманываю себя. Я правда чувствовала, как между нами искрило.

Не выдерживаю, поворачиваю голову и исподтишка смотрю на его профиль.

Внимательный глаза сверлят одного из представителей сторон, говорящего на языке бесконечных формальностей. А у меня болезненно трепещет внутри. Я по-прежнему ужасно в него влюблена, но ничего кроме досады и боли это сейчас не доставляет.

Лежащий на моем столе телефон жужжит. Костерю себя и перекладываю на колено.

Лиза, блять.

Очень вовремя, подруга.

Скидываю и ловлю судейский взгляд уже на себе. В нем нет ни снисхождения, ни доброты. Требовательность. Претензия. Бровь приподнимается. Я опускаю глаза. Глотаю бессмысленное: «извините».

Оно ему не нужно. Ему нужно, чтобы помощница не только ноги раздвигала, когда судье захочется, но еще и работу свою делала. А я, получается, ни там ни там не угадываю.

– Отводы заявлять кто-то будет?

Испытывая облегчение из-за того, что судья вернулся к сторонам, заглядываю на экран телефона под столом.

«Давай вечером посидим где-то, мась?»

Справляюсь с первым желание отказаться. Утопаю во втором: согласиться и всем поделиться. Я устала. Запуталась. Мне не с кем. Я хочу иметь возможность положиться на подругу…

– Уважаемый секретарь, вы информацию внесли? – вздрогнув, с грохотом роняю телефон на пол.

Ровнее сажусь на стуле и смотрю на Тарнавского. Горло сжато. В нем бьется сердце. Он смотрит… Я умираю.

Прослушала. Опозорилась. Идиотка просто.

Один из представителей прячет смех под покашливанием в кулак. Еле справляюсь с желанием встать и уйти. Поплакать, что ли…

Только Тарнавский не щадит. Взгляд остается все таким же требовательным. Я быстро сдаюсь.

– Нет, простите. Я прослушала.