Преданная
Шрифт:
Думаю о татуировке на ее коже — разбитом стекле. Интересно, когда она получила ее? Почему в ее взгляде столько тревоги? Что толкнуло ее стать революционеркой?
— А как вы все планируете?
Она крепко сжимает губы, потом отчеканивает:
— Отняв у Бюро немного полномочий и власти.
Переулок выходит на широкую улицу. Я вижу людей. Некоторые бредут по обочинам, другие — прямо посередине дороги, многие покачиваются, в руках у них бутылки. Все очень молоды — не так уж много взрослых здесь, на Окраине.
Слышу какие-то крики впереди и вижу на тротуаре осколки стекла.
— Нашел время для геройства, — шипит она.
Подходим к входу в строение на углу. Здоровенный бугай стоит рядом с дверью и подбрасывает в руке нож. Когда мы начинаем подниматься по ступенькам, он на миг прекращает свое занятие, перекладывает нож в другую руку и снова начинает его подбрасывать. Рука вся покрыта кривыми шрамами. Глаза у него как у того оленя на дороге.
— Мы здесь, чтобы просто увидеться с Рафи, — говорит Нита ему. — Мы из Резиденции.
— Заходите, но ваши ножи останутся здесь, — говорит этот человек.
Его голос выше и мягче, чем я ожидал. Может даже он вообще — джентльмен, если таковые в этом месте встречаются. Впрочем, вряд ли, скорее всего, он даже не знает, что означает это слово.
— Ни за что, — заявляет Нита.
— Эй, Нита, ты, что ли? — раздается откуда-то изнутри очень выразительный, даже музыкальный голос.
Он принадлежит невысокому человеку, выглядывающему из-за двери.
— Разве я не говорил тебе, чтобы ты просто впустил их? Входите.
— Привет, Рафи, — говорит она с заметным облегчением. — Четыре, это Рафи. Он — большой босс на Окраине.
— Приятно познакомиться, — улыбается Рафи и жестом предлагает нам следовать за ним.
Мы оказываемся в просторной комнате, освещенной свечами. Повсюду расставлена деревянная мебель и столы. В углу сидит женщина. Рафи усаживается в кресло рядом с ней. Хотя они непохожи друг на друга, она — рыжая и пышнотелая, он — темноволосый, тонкий и гибкий, как хлыст. Но в них обоих чувствуется что-то общее.
— Оружие на стол, — произносит Рафи.
Нита подчиняется. Я делаю то же самое. Женщина напротив нас кладет на стол пистолет.
— Кто это? — спрашивает она, кивая головой в мою сторону.
— Мой помощник, — говорит Нита, — Четыре.
— Что еще за Четыре?
Она спрашивает без насмешки, как часто бывает, когда люди интересуются моим именем.
— Имя, которое он получил внутри экспериментального города, — объясняет Нита. — За то, что у него только четыре страха.
Она, возможно, специально представила меня именно таким образом. Может, это дает нам какое-то преимущество и они посчитают меня достойным своего доверия?
— Интересно, — постукивает женщина по столу указательным пальцем. — Ну что же, Четыре, меня зовут Мэри.
— Мэри и Рафи возглавляют повстанческую организацию Среднего Запада, — говорит Нита.
— Когда ты называешь нас «организацией», то кажется, что мы — общество полоумных старушек, собравшихся перекинуться в картишки, — замечает Рафи. — Мы — нечто более серьезное. Наша сеть простирается по всей стране: ячейки существуют в каждом округе, мы имеем
региональных надзирателей от Среднего Запада до Юга и Востока.— А для Запада? — спрашиваю я.
— Пока нет, — ровным голосом отвечает Нита. — Там запущенная территория, города расположены далеко друг от друга, поэтому после войны там никто не захотел жить. Сейчас это дикая земля.
— Значит, то, что они болтают, правда, — произносит Мэри. — Люди в экспериментальных городах действительно ничего не ведают о том, что находится за их границами.
— Конечно, правда, зачем им об этом знать? — иронизирует Нита.
На меня вдруг наваливается усталость, да такая, что веки тяжелеют. За свою короткую жизнь я умудрился стать участником слишком многих восстаний. Сначала — бесфракционники, теперь вот эти «ГП».
— Ладно, хватит обмена любезностями, — говорит Мэри, — перейдем к делу, мы не можем слишком долго не позволять людям заходить сюда, это может вызвать подозрения.
— Ты права, — говорит Нита и смотрит на меня. — Четыре, выйди-ка, проверь, все ли там в порядке. Мне нужно перекинуться парой слов с Мэри и Рафи.
Я не спросил, почему я не могу послушать, о чем она будет с ними говорить. Иначе зачем вообще нужно было приводить меня сюда? С таким же успехом я мог подождать ее на улице. На самом деле я еще не дал ей своего согласия помогать. Так что я просто встаю, забираю свой нож и выхожу за дверь, туда, где человек Рафи охраняет вход.
Драка уже закончилась. Я вижу фигуру, лежащую на асфальте. На мгновение мне кажется, что человек еще шевелится, но потом я понимаю, что кто-то обчищает его карманы. Это уже не человек, это — тело.
— Мертвый, — выдыхаю я.
— Да. У нас так: если ты не можешь защитить себя, то не проживешь и одну ночь.
— Зачем тогда люди приезжают сюда? — хмурюсь я. — Почему они не вернутся в города?
Охранник долго молчит, и я начинаю думать, что он просто не расслышал мой вопрос. Наблюдаю, как вор, вывернув все карманы умершего, украдкой скрывается в одном из близлежащих зданий. Наконец, охранник говорит:
— Если даже ты умрешь, есть шанс, что кому-то до этого будет дело. Рафи, например, или кому-то из других лидеров. В городах, если тебя убьют, всем наплевать, особенно, если ты — «ГП». Самое суровое обвинение, которое когда-либо предъявляли «ГЧ» за убийство «ГП», — непредумышленное убийство. Дерьмо.
— Непредумышленное убийство?
— То есть несчастный случай, — раздается спокойный голос Рафи у меня за спиной. — Намного менее серьезно, чем убийство первой степени. Официально, конечно, мы все равны. Но на практике это далеко не так.
Он становится рядом со мной, скрестив руки на груди. Я смотрю на него и вижу короля, обозревающего свое королевство, которое он считает прекрасным. Потом смотрю на улицу, на разбитый тротуар, на неподвижное тело с вывернутыми наизнанку карманами, на окна, в которых мерцает неверный свет. Но я понимаю, какую именно красоту он во всем этом видит, — свободу. Свободу быть человеком, а не просто «ГП». Когда Эвелин приблизила меня к себе, избавила от власти моей фракции и дала власть мне самому, я подумал, что я свободен. Я ошибался.