Преданная

На самом деле я страшно зол. Скорее всего, Эвелин сама спланировала погром. Конечно, она сообразила, что толпа в любой момент может выйти из-под контроля, причем с непредсказуемыми последствиями. Значит, это она постаралась. Объявить как можно быстрее о роспуске фракций было для нее — важнее, чем безопасность и людские жертвы. Странно, почему я до сих пор ей удивляюсь?

Я слышу, как раздвигаются двери лифта, и ее голос, окликающий меня:

— Тобиас.

Она бросается ко мне, хватает меня за руки, липкие от крови. Ее темные глаза расширены от страха, когда она спрашивает:

— Тебя ранили?

Она беспокоится. Мысль об этом слегка колет мне сердце: она меня любит, переживает.

— Это кровь Эдварда. Я помогал нести его сюда.

— Как он?

— Умер, — отвечаю я.

Она сжимается, плачет и падает на стул. Эвелин приняла Эдварда после того, как тот покинул лихачей. Она выручила его и спасла, несмотря на потерю устойчивого положения в обществе. Я никогда не предполагал, что они были близки, но сейчас я догадался об их отношениях. Ведь это — самая сильная эмоциональная реакция, которую она продемонстрировала со времен моего детства: когда отец со всей силы ударил ее о стену гостиной.

Пытаюсь гнать прочь воспоминания, но запихнуть их подальше не удается.

— Мне очень жаль, — бормочу я.

Затем осторожно добавляю:

— Почему ты не сказала мне о демонстрации?

Она мотает головой.

— Я ничего не знала.

Ложь. Я уверен, что она обманывает меня, но решаю не показывать вида. Чтобы избежать конфликта, нужно притворяться. Или же я не хочу, чтобы смерть Эдварда дамокловым мечом нависла над нами обоими. Где заканчивается конспирация и начинается мое искреннее сочувствие к ней?

— Да? — чешу я в затылке. — Ты можешь пойти и посмотреть на Эдварда.

— Нет. Я знаю, как выглядят внутренности.

— Можно мне уйти?

— Останься, — просит она, похлопывая по стулу между нами. — Присядь, пожалуйста.

Я подчиняюсь и убеждаю себя, что я — лишь тайный агент, повинующийся приказу своего лидера. Но я чувствую себя еще и сыном, утешающим скорбящую мать. Наши плечи соприкасаются, мы с ней дышим в едином ритме, но не произносим ни слова.

7. Трис

На ходу Кристина продолжает крутить в пальцах черный камешек. Мне требуется пара секунд, чтобы понять, что у нее в руках — уголек из церемониальной чаши Выбора лихачей.

— Из тех десяти, которых мы переинициировали, только шестеро еще живы, — говорит она.

Впереди возникает Хэнкок-билдинг, а за ним — аллея Лэйк-Шор, над которой я когда-то летала, как птица. Мы с ней бок о бок идем по потрескавшемуся асфальту, наша одежда испачкана засохшей кровью Эдварда.

Эдвард — самый талантливый из всех заново инициированных парней, — мертв. Его убили.

— Остались только ты, я и… Майра, пожалуй, — отвечаю ей.

Не видела Майру с тех самых пор, когда она вместе с Эдвардом покинула лихачей, а это случилось сразу после того, как его глаз встретился с ножом для масла. Я слышала, вскоре после тех событий они расстались. А куда же она делась? Мне неизвестно.

Двери Хэнкок-билдинг открыты и болтаются на петлях. Юрайя сказал, что будет здесь. Он включит генератор. И действительно, когда я прикасаюсь к кнопке лифта, она светится под моим пальцем.

— Ты бывала тут раньше? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Кристина. — Я имею в виду, что никогда не заходила внутрь. Я не добралась до этого здания, когда мы занимались зиплайном, помнишь?

— Точно, — киваю я и прислоняюсь к стене кабины. — Ты должна попробовать снова.

— Ага.

Помада у нее на губах красного цвета. Она напоминает пятна на щеках ребенка, объевшегося карамели.

— Знаешь, я понимаю Эвелин. Слишком много ужасных вещей творится вокруг. Так что попытаться убрать городской мусор — неплохая идея. А то нас точно завалит по самую шею, — она криво улыбается.

Я молчу.

— Но сама я этого делать не собираюсь, — добавляет она. — Мне неинтересно, наверное.

— Ты говорила со своими родителями?

Не стоит забывать, что Кристина — не такая, как я. Меня ничто не привязывает к одному месту. У нее есть мать и младшая сестра, прежде они были во фракции правдолюбов.

— Предки должны заботиться о моей сестренке, — произносит она. — Они никогда не захотят рисковать ее жизнью.

— Но, по крайней мере, они в порядке?

— Они справятся, — говорит она, уставившись на свои туфли. — Они хотят, чтобы я жила честно. А здесь у меня не получится.

Двери лифта распахиваются, и на нас налетает ветер. Он еще теплый, но в нем явственно чувствуются нотки осеннего холода. Слышу голоса, доносяшиеся откуда-то с крыши, и поднимаюсь туда по лестнице. Она вибрирует под моими ногами, Кристина придерживает ее, пока я не достигаю верха.

Юрайя и Зик уже здесь. Они бросают камешки, метя в оконные стекла. Юрайя пытается подтолкнуть Зика под локоть, когда тот примеривается к очередному броску, но Зик слишком ловок для него.

— Привет, — говорят они в унисон, когда замечают Кристину и меня.

— Вы, ребята, не родственники, случайно? — шутит Кристина.

Те смеются, хотя Юрайя выглядит так, будто он немного не в себе. Он какой-то потерянный. Я думаю, все из-за того, что он потерял Марлен.

На крыше нет строп для зиплайна, ну и что же? Кроме того, мне нравится высота. Я всегда рвусь увидеть линию горизонта. Земля к западу совершенно черна, словно накрыта темным одеялом. На какой-то миг мне кажется, что я вижу проблеск света, но быстро догадываюсь, что зрение меня обманывает.

Мы сидим тихо. Не думаем ли мы сейчас об одном и том же?

— Как считаете, что там? — прерывает молчание Юрайя.

Зик пожимает плечами, а Кристина предлагает версию:

— Что, если там, по сути, то же самое, что и здесь? Очередной разрушенный город с фракциями?

— Нет, — трясет головой Юрайя.

— Или там — вообще ничего, — предполагает Зик. — Те люди, которые бросили нас здесь… они ведь могли погибнуть.

Меня пробирает дрожь. Он прав: мы не знаем, что произошло с тех пор, как они нас сюда поместили. Не имеем понятия, сколько поколений жило и умерло с тех пор. Что, если мы — последние люди на Земле?