Преобразователь

Четыре дня они ехали через лес, не встретив ни одной человеческой души. На третий день у них закончился хлеб. Однажды Билэту удалось подстрелить глухаря, и они изжарили его на углях, так что голодная смерть им не грозила.

– Куда мы бежим? – решилась спросила Кловин на исходе пятого дня, помогая Билэту устраивать место для ночлега. Кони лениво щипали траву неподалеку.

– Нам нужно добраться до Альпийских гор. Пройдя через перевал, мы будем в безопасности – там граница власти твоего клана и моей Гильдии. Над землями Италии царствуют Наблюдатели. Крысиные семьи там враждуют друг с другом, а Гильдия тщетно пытается восстановить порядок. Там нет ничьей власти: слишком жирный кусок раздирается многими ртами.

Билэт улыбнулся и прижал ее к себе. Как ни высока была она ростом, а все равно смотрела на него снизу вверх: она доходила ему только до подбородка. Она прижалась к нему, ощутив тепло его тела, его твердые как железо мыщцы. Вдохнула его запах. Мир был был прекрасен, когда Билэт был рядом. Пели, возвращаясь в гнезда, птицы, ветер шумел в листве деревьев, благоухали перед закатом травы. Все прошлое казалось дурным сном, отступая перед могуществом счастливых мгновений настоящего.

Он сам разжег костер из собранного ею хвороста. Она умела пользоваться огнем, но по-прежнему испытывала перед ним страх, смешанный с любопытством. Одно дело – варить на огне пищу, совсем другое – самой разжечь пламя. Он смеялся над ее страхами, и они до поздней ночи сидели у костра, любуясь пламенем и слушая треск догорающих головней.

На них напали перед рассветом. Наспех сооруженная из лапника и жердей палатка укрывала от дождя и утренней росы, но не могла защитить от мечей. Подрубленные колья рухнули на спящих и не дали им хотя бы встать. Но Билэт все равно успел схватить меч. Закаленное в воинских упражнениях тело, тысячи раз повторенные движения боя – рука думала быстрее головы.

Первым закричал воин, который попытался схватить Кловин. Она спала по левую руку от Билэта, по правую, как заведено у рыцарей, спал меч. Короткий меч наемника для ближнего боя, даже не боя, а резни. Меч пробил кожаный доспех, прошел между железными пластинами и проткнул грудь. Билэт стиснул зубы и, собрав все силы, откинул воина с меча. Кловин видела, как вздулись жилы на его руке, как веревками натянулись мышцы на шее. Как змея, перекатившись на другой бок, он сумел выскользнуть из-под замаха второго нападавшего и вскочил на ноги.

Но силы были не равны. Шестеро вооруженных наемников без опознавательных знаков, вооруженные мечами и ножами, против одного, застигнутого врасплох.

Женщину схватили за волосы и, рывком подняв с земли, приставили к ее горлу нож. Кожу сорвали вместе с волосами, и, стиснув зубы, чтобы не кричать от боли, она тяжело смотрела, как убивают ее мужчину.

Когда трое из шестерых упали, один с отрубленной по плечо рукой, другой держа руками собственные вываливающиеся кишки, а третий – с проткнутым бедром, ее поволокли к лошадям. Нож не отрывали от ее горла, и она молчала, чтобы не помешать Билэту, чтобы он не отвернулся, чтобы не пропустил удар.

Державший ее споткнулся, и лезвие прошло по ее горлу, надрезав кожу. На рубаху хлынула кровь. Но она молчала.

Вдруг Билэт обернулся и увидел ее. Безмолвный крик стоял в его глазах, и в ту же минуту чужой меч вошел ему в грудь, едва прикрытую тонким полотном. Он глухо вскрикнул. Брызнула кровь. Он упал, а наемник, тот, кто убивал ее мужчину, занес над ним свой меч.

И тогда она закричала.

С нечеловеческой силой она оторвала, выламывая в кости, руку, державшую нож, и ринулась туда, где вместе с человеческой кровью в землю уходила ее жизнь. Ее снова схватили за волосы и рванули назад. И тогда, с залитым кровью лицом, она обернулась к наемнику и, схватив его когтями за плечи, зубами впилась ему в горло.

Тогда шестой ударил ее сзади кулаком по голове. Она рухнула на землю как подкошенная. Захлебываясь собственной кровью, упал на колени тот, кто волочил ее к лошадям.

И для нее наступила чернота.

Глава 10 Наблюдатель

Я остановился у стеллажа с «остросюжетной прозой», и болезнь века сего, то бишь уныние, охватила меня. Некогда лишь грядущий, ныне Хам настиг нас и с триумфом воцарился в русской литературе. Пробегая глазами повествование о внезапной любви несправедливо обиженного судьбой бандита и простой, как полтинник, девушки из Челябинска, изложенное сомнительным языком Элизы Дулитл ³⁷, я ощущал во всех своих членах нервную дрожь безнадежной ненависти к тем, кто зарабатывает свои невеликие деньги путем окончательного оскотинивания и без того много пострадавшего от современной культуры обывателя. Чистая злоба еще не успела достигнуть высокой степени дистилляции, как до моего плеча кто-то робко дотронулся.

– Здравствуйте, Сергей.

Петюня, как и вчера, был облачен в подрясник, правда уже вычищенный и отутюженный.

– Привет, – я осмотрел похожего на булку юношу и улыбнулся.

– Вы простите, что я вас побеспокоил, но мне очень нужно сказать вам одну очень важную вещь.

– Говори.

– Ой, прямо здесь я не могу…

– Ну, тогда пойдем, посидим где-нибудь.

– Давайте.

Мы вышли из книжного магазина и направились в сторону Маросейки. Дойдя до первой попавшейся забегаловки, где разрешалось курить, мы устроились на казенных стульчиках и заказали по чашке кофе (за мой счет, разумеется).

– Ну, мой юный друг, что привело вас ко мне?

Юный друг едва не поперхнулся кофе и посмотрел на меня, как нервная лошадь на возницу.

– Все дело в том, – Петя торопливо отставил чашку, – что вчера я был на исповеди.

– Это весьма похвально в наш безнравственный век.

Я сам поразился своим идиотским сентенциям, но меня явно несло в сторону Чарльза Диккенса. Я попытался сосредоточиться и вернуться к нормальной речи.

– Нет, то есть да, конечно, но дело не в этом. Дело в том, что я рассказал, что стал причиной гибели ни в чем не повинных людей.

(Да уж. Младенцев, буквально отнятых от груди матери и разбитых о камни Вавилонские ³⁸.)

– И?

– Я рассказал, что это вы позвали крыс… Наверное, я не должен был это делать, но мне надо было сказать, почему из-за меня люди пострадали.

– И что вам сказал ваш духовный отец?

Ситуация начала меня занимать. Нашего полку психов прибывало.

– Он попросил у меня разрешения рассказать об этом, ну, о том, что крысы вас слушаются, владыке ректору. Батюшка не может нарушить тайну исповеди, вот и попросил. Он сказал, что это важно и что это поможет избежать больших бед. Я разрешил, потому что убивать – грех. Даже если убиваешь негодяя, все равно ты убиваешь. Его грехи – это его отношения с Богом, а мои – на моей совести. Но потом я подумал, что это может причинить вам вред. Я не должен был подставлять вас, ведь вы спасли меня. А получается, что я вас предал как Иуда. Поэтому, вот, я должен вам все это рассказать. Простите меня, Сергей, ради Бога, я, правда, не знаю, как я должен был поступить.

– Бог простит, Петя. Ты вовсе не Иуда. Может быть, я серийный маньяк и меня должен кто-нибудь остановить.

– Сергей, я серьезно. Никакой вы не маньяк, а неприятности у вас могут быть.

– Нет, маньяк, – с маниакальным упорством заявил я и стукнул чашкой о блюдце. – В общем, если это все, что терзает твою совесть, то считай, что я тебя простил. Порядок есть порядок.

– Нет, не все, Сергей. Я оказался в какой-то дурацкой ситуации. Промолчать – значит быть виноватым перед вами, рассказать – невольно нарушить чужую тайну. Но Спаситель говорил, что жизнь конкретного человека важнее, чем соображения общего блага.

(Дословно я такой фразы в Новом Завете не помнил, но благоразумно промолчал.)

– Дело в том, что существует некая тайная организация, ну, типа орден, что ли, только орден – это слово католическое. В общем, люди из католичества и Православия создали такую… организацию… – бедный Петя запнулся, маясь с определениями, – которая… Нет, я не сумасшедший, у меня паранойи нет, и в жидо-масонов я не верю, в общем, организацию, которая борется… или нет, защищает нас… в общем, которая против крыс и крысоловов.